Реинкарнация с подвохом. Книга 1 Репатриация на чужбину

Размер шрифта: - +

Глава 2

Глава 2

В которой я попала, так уж попала и...

Опозорилась

 

Лучше бы испугалась всерьёз и успела попрощаться с жизнью – отключилась с толком и расстановкой, подготовив психику к грядущему испытанию. А то вышло, как у Зинаиды Гиппиус: душу мою ело чувство без названия. Хотя ей, несомненно, повезло больше: отделалась одной душой. Меня же нечто без названия скрупулёзно пережевало всю целиком. Затем сплавило в своё мерзкое брюхо и долго тщательно переваривало. Следуя законам пищеварения, на выходе я могла представлять собой только одну субстанцию. Шанс свихнуться был убедителен, как никогда, но в борьбу за меня вступил могучий резон: если я мыслю, значит, не навоз.

Долго ли коротко, в себя я приходила, переплывая от попытки к попытке. Каждая новая сопровождалась беспорядочным световым бликованием в полуслепых глазах. А так же звоном, треском и прочими шумовыми эффектами по всей поверхности мозга. В сопровождении, естественно, тошноты, рвоты и всепоглощающей дрожи – этакой морзянки, которую отрабатывали на мне невидимые курсанты-радисты. Время от времени затылок посещал трудолюбивый дятел, а по лобным долям маршировал отряд пионеров-террористов. Судя по бортовой качке, меня иногда перетаскивали с места на место. То в холодильник запихнут, то в микроволновку, где припекало и кружило. Для чего? А кто её поймет – эту медицину, что по каждому вопросу имеет тридцать три мнения. От кружений снова тошнило – с моим вестибулярным несварением даже у зеркала не рекомендуется вертеться.

Я очень терпеливая. С детства твёрдо верила: всё когда-нибудь кончается – нужно только сгруппироваться и потерпеть. Вот и домучилась. Однажды открыла глаза и пять границ прямоугольного пёстрого пятна напротив съехались в одну законную. Хотя сам прямоугольник я пока опознать не могла – темно здесь, как в нашем гараже, когда все торгуются, кому менять лампочку. И мысли перестали скакать через пятую на восемнадцатую, и соображалка включилась. Я же нормальная: лежу, боюсь. Вот-вот врачи констатируют мою вменяемость и запустят в палату рыдающую семью. И задаст она мне тот самый вопрос: зачем, дескать, ты нашу миссис погубила? Что она тебе сделала? А ведь ничего, кроме хорошего... Господи, стыдно-то как! Горько и жалостливо.

Вдруг слышу: лязг, стук, шуршание. А следом и посветлело. Но не привычно разом по всей больничной палате, а каким-то подозрительным пятном, причём, в движении. Глаза скосить и не пытаюсь – раз я ему понадобилась, так оно само дойдёт до поля моего ущербного зрения. Оно и дошло. Натурально с факелом. Высокое, осанистое, в сером балахоне, стянутом на талии широким поясом с какими-то подвесками-побрякушками. Остановилось шагах в пяти от моей кровати, скинуло капюшон, тряхнуло шикарными локонами. Ну, что сказать? Голова как голова и, согласуясь с природой, одна. На лице маска без единого отверстия для глаз, закрывающая его до кончика носа. Под маской за узкими губами многозначительно скалятся ровные зубы. Стоит. Молчит. Больным в наш век просвещённого гуманизма всё можно – я и не постеснялась.

– Привет, – шепчу. – Ты привидение? Или с маскарада?

Она стоит. Молчит.

– Если ты не глюк, – прошу вежливо, – кивни. Не нервируй. Мне и так хреново. А если все-таки глюк, не старайся. И так всё понятно.

Она стоит. Молчит. Лишь факел из одной руки в другую перекинула. Затем обернулась в ту сторону, откуда выплыла, и противным таким голосом призывает:

– Дженнифер, детка, тут твоя невестка полоумная опамятовалась! Перекинешься словечком?! Или сразу задушим и в море?

Я припухла. Агрессивный какой-то глюк, неуважительный. Видать не мой, чужой, а мне по ошибке приглючился. У моего не может быть настолько тупых шуток. Тем временем, где-то в потёмках повторился стук с шебаршением. Затем к старшему глюку присоединился такой же балахонистый детёныш под маской. И тут эта мелочь разулыбалась пухлыми губками промеж ямочек, заявив звонким голоском:

– Доброе утро, матреошка. Вставать-то намереваешься? Или поливать тебя прямо в постели? Обрастешь мхом, цветочками, и мы заимеем дармовую клумбу.

Эта «матреошка» с иноземным акцентом. Эти традиционные в издевательствах ботанические мотивы. Эта неподражаемая интонация... А это: «Дженнифер, детка»... Миссис?

– Я это. Я, – хихикает пигалица и пытается броситься мне на грудь.

Старшая так вцепилась в неё, что чуть локоть моей старушке не вывихнула.

– Иди, – говорит, подтолкнув малолетнюю свекровушку крепкой такой пятерней. – Заниматься пора. И миссис Далтон мне покличь. Скажи: наш эксперимент, наконец-то, пришёл в себя и выпендривается. Нужно допросить. А мне не до бесед, – ехидно добавляет язвительная дрянь. – Так хочется прибить эту русскую идиотку, что лучше убраться от неё подальше. Не соблазниться бы.

Уплыла грубиянка и факел утащила. Я плечиками мысленно пожала и в сон провалилась – перетрудилась для первого полноценного возвращения сознания. Пришла в себя невесть когда, а в палате у меня новая гостья. Эта сидит в кресле на том же самом месте в отдалении, что и предыдущая. Но прилично освещена: в каждом уродливом металлическом торшере чадят по несколько пудовых свечей. Судя по морщинистым губам, напоминающим растрескавшийся фарфор, постарше меня будет. Но манеры и у этой оставляют желать лучшего: ни здрасьте тебе, ни здоровьем не озаботилась, сразу с места и в карьер:

– Олга, ты уже поняла, где находишься?

– В больнице? – спрашиваю.

А где ещё может пребывать человек в моём состоянии? Я же нормальная. Вроде… Потому, как факелы, балахоны, маски зловещие, подначки туманные. С другой стороны, мозгами шевелить ни сил, ни настроения. Сами всё расскажут, если им надо. А им, судя по всему, надо.



Александра Сергеева

Отредактировано: 10.07.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться