Реверс

У «сильного и смелого» есть антипод

- Одиночная камера. Это еще зачем? Не понимаю... Насмешка, что ли? Да, должно быть. Боязно... Ах, опять, однако, это «боязно» мелькает в голове. Подлец, подлец, последний подлец! Теперь, конечно, понимаю, понимаю и признаю, что они были тысячу раз правы, обвинив меня в трусости. О, жалкий, ничтожный человек! Что я такое рядом с порядочной общественностью? Грязное пятно. Трус. О, несомненно, они правы.  

           И клянусь, если бы только не упекли меня сюда, то я бы сам... В петлю... Потому как большего и не заслуживаю. Да что там, я бы и перед петлей струсил.

           Думаете, я не понимаю? О, я все, все, все теперь понимаю. Я сам себя теперь больше всех презираю. Малодушие - подлейший, унизительнейший порок, гаже, куда гаже всего. Что же, оно должно, обязано быть наказано, и в этом они правы совершенно. Мне стыдно теперь, стыдно, стыдно! Для чего они медлят с приговором, держа меня здесь? Боязно ведь. Но так, истинно так! Я понимаю, раскаиваюсь. Теперь, сию же минуту я признаю... слабость. Я всегда верил тем, кто говорил, что нет ничего горьше и тяжелее, чем признавать слабость. Но теперь я, трус, признаю ее, потому как одна только она довела меня до моего теперешнего положения, до положения ничтожества. Признаю, что слаб для великодушия, значит слаб и для этого мира. Слишком слаб. Впрочем, и теперь содрогаюсь от малейшего шороха единственно потому, что слаб. О, ничтожество, ничтожество! Кто знает, может и раскаиваюсь я из подлого страха, в глубине души осмеливаясь надеяться на помилование. Пусть только в глубине и только осмеливаясь, но ведь кто знает, кто знает! Сам же я ничего не знаю, кроме того, что трус. Говорят, надежда умирает последней, но отнюдь. Надежда не умирает в человеке никогда, надежда - то, что вообще им движет. Я всегда надеялся, только надеялся остаться незамеченным среди храбрецов. Теперь надеюсь на милость... А если бы и впрямь засунул голову в петлю, то и тогда б еще надеялся, что когда дыхание мое только-только прекратиться а сознание погаснет, кто-нибудь успеет, кто-нибудь спасет. Однако для чего это все? Люди никогда не уверуют в бессмертие надежды, потому что надежда - призрак, а отчаяние - видимо. Быть может, так оно и должно быть, быть может, так оно и надо. Но если мое раскаяние исходит из одного этого, пусть из одного страха (разве трус мог бы иначе?), неужели оно перестает быть раскаянием?      

           Теперь я все действительно понимаю. Впрочем, постройте, слово «теперь» было бы не совсем к месту. Я всегда все понимал; понимал, что делаю и чем это может кончится. Ведь я же не дурак. Трус, подлец, но не дурак. Дураку было бы легче. Постойте, что это? Я, кажется, говорю сам с собою? Так и есть. Мне страшно здесь, в темноте и тишине застенка. Страшно, поэтому я говорю вслух, чтобы отвлечься. Но это пустяки... Я раскаиваюсь... Я готов раскаяться, я жажду этого! Видите ли, я и в настоящую минуту трушу, вы все, все сами видите. И я раскаюсь, искренне и вполне-вполне... Только умоляю, скажите правду, есть ли в слабости моя вина?