Риша. Стать драконом

Глава третья

Я окончательно пришла в себя на рассвете одного летнего утра. Приоткрытое окошко давало доступ утренней прохладе. Где-то недалеко чирикала птичка, время от времени вспархивая с ветки на ветку. Я хорошо слышала порхание её крыльев.

   Очень необычные ощущения, ты, словно заново родился. С любопытством оглядываешься вокруг, пробуешь на вкус каждый вздох, каждое движение, хоть и даётся с трудом, потому что мышцы от долгого бездействия ослабли, но оно приносит тебе радость. Ты жив! Ты - есть, существуешь, дышишь, чувствуешь, как бьётся твоё сердце, стучит в груди, гонит по жилам кровь, наполняет тело энергией.

   Я впитывала в себя и утреннюю прохладу, и звонкое пение птиц, с шорохом ветра за окном. Там, ни на мгновение не затихая, кипела жизнь. И я, как никогда в этот момент, тоже ощущала себя живой.

   Ура! Я жива!

   На глаза набежали слёзы счастья. Судя по всему, я выкарабкалась из той аварии почти без потерь. Руки-ноги на месте, голова тоже. И, кажется, неплохо соображает. В затылке ещё чувствовались неприятные ощущения, но это были такие мелочи по сравнению с тем, что я пришла в себя.

   Руки сами по себе потянулись к болезненному месту, нащупав повязку на голове. Сквозь бинты в тех местах, где их не было, торчал небольшой ёжик волос. Это кто это меня так обгломаздал? Не иначе, бабка, больше вроде некому. Вот зачем? Неужели так сложно было вызвать скорую и отправить меня в больницу? Там бы это сделали очень аккуратно. Да и неизвестно, сколько я здесь валяюсь. Маменька, скорее всего, уже подняла на уши всех, до кого смогла дотянуться. Мост, с которого я кувыркнулась, был в километрах двадцати от города, это, если по окружной ехать, а до посёлка, где обосновались родители, совсем близко.

   И тем не менее, я лежу в какой -то задрипанной деревенской хатке, пусть здесь вокруг и чистенько всё, пахнет сушеными травками и почему-то мёдом, но... мама дорогая, даже в самом глухом медвежьем углу у нас сейчас не найти избу с такими потолками и такими стенами: некрашеные доски, плохо прилегающие друг к другу, да и сами по себе не очень ровные, с сучками и занозами, небеленый дощатый потолок, пучки сушеных трав, висящие на стенах, и самое главное, в окне, вместо стекла, стояла какая-то мутная пластина, с трудом пропускающая солнечный свет. Это хорошо, что это самое окошко оказалось открыто настежь, давая доступ свежему воздуху и свету.

   -Проснулась, девонька? - ко мне в комнату заглянула деревенская эскулапша, лечившая меня после падения с моста. Арея, кажется? Старушка бросила пытливый взгляд на моё лицо, потом быстренько так скользнула к кровати, на которой я лежала.

   О, этому ложу следует посвятить отдельную оду. Сделан сей предмет мебели был из какой-то породы дерева, древесина которого имела немного сиреневатый оттенок. Я ясно видела, что ни краска, ни что иное на цвет дерева не повлияли. Натуральное оно. Собственно говоря, кровать срубили с помощью топора и ножовки. Высокая, старушке почти по пояс, она стояла у самой стены, но ни прислоняясь к ней вплотную. Матрац жёсткий, судя по всему, был набит соломой, и сверху прикрыт хлипким наматрасником. Пару перьевых подушек да лоскутное одеяло, тонкое да лёгкое.

   -Проснулась, - тут же отозвалась я, прислушиваясь к звуку своего голоса. - Где я нахожусь?

   -Голова болит? - бабка деловито заглянула в глаза, зачем-то пощупала лоб, а после, откинув одеяло, которым я была накрыта, стала осматривать моё левое плечо, довольно плотно замотанное чистой холстиной. Вот, я как знала, что вместо нормального медицинского бинта доморощенная лекарка использует хрен знает, что! Голову молча повернула на бок и наблюдаю, как старушка огромными ножницами, у моей бабки такие были, массивные, чёрного цвета, сантиметров тридцать длиной, срезала ткань, используемую вместо бинта. Под повязкой открылся синеватый шрам, след от практически зажившей раны. Синеватый?

   -Коли будешь прикладывать к ране мою мазь, то заживёт очень быстро и следа никакого не останется, - удовлетворённо произнесла Арея. - Давай- ка девонька, я помогу тебе подняться, и мы снимем повязку и с головы.

   Арея оправила на мне домотканую рубаху, в которую я оказалась одета. Сроду такого не носила, поэтому разглядывала всё, вытаращив глаза. До меня никак не доходило, что со мной произошло и где я очутилась. Руки у бабки оказались, хоть и маленькие да сухонькие, но на удивление сильные. Она помогла мне приподняться, споро закинула за спину ещё одну подушку, примостила её там так, чтобы мне удобно было сидеть, опираясь на неё плечами. Руки старушки проворно летали над головой, разматывая то сооружение, которое она у меня накрутила. Наконец последний кусочек холста оказался снят, и я потянулась потрогать, что же там такое.

   -А ну, не лезь! - бабка довольно чувствительно хлопнула мне по руке, вынуждая её опустить. В душе начало ворочаться недовольство. Кто она такая, чтобы на меня кричать, а тем более командовать? Но в данный момент я была не в том положении, чтобы качать права. Поэтому пришлось молча проглотить своё недовольство. Арея тем временем что-то разглядывала у меня на голове, потом копалась, дёргала, делая больно. Как я поняла, она снимала шов, ей же и наложенный. Прохладная, холодящая кожу мазь сняла неприятные ощущения, а наложенная снова повязка прикрыла то безобразие, которое бабка у меня на голове натворила. Причёска, блин.

   В общей сложности я прожила у Ареи ещё две недели. В основном отсыпалась. Сутками. Или лекарка мне в питьё что-то для сна добавляла, или организм таким образом переживал стресс, а душа прирастала к телу, пытаясь там освоиться, прижиться. О том, что этот мир чужой, как и тело, в котором я оказалась, тоже чужое, не моё, я узнала в тот же день, как пришла в себя. И закатила отвратительнейшую истерику, я волком выла, отворачиваясь к стене, когда ко мне подходила Арея, грызла от бессилия уголок подушки, и на грани потери сознания, когда ослепляющая головная боль, и без того рвущая затылок, не стала просто невыносимой, попросила у Ареи питьё, чтобы забыться ненадолго. Разумом я понимала, что истерику следует прекратить, необходимо успокоиться, взять себя в руки, но душа рвалась от боли, горела огнём от бессилия и тоски. Самостоятельно это сделать я не могла.



Александра Гриневич

Отредактировано: 23.01.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться