Рукописи Волкодлака - 2

Фотокомментарий №0051

Винтаж узора трансформировался в волны,
застыв навек орнаментом на фотоснимке...

Зверь влился в трепет волн, подобно невидимке —

тающей ноткой средь звучания валторны,

так подчеркнувшей ночи крымской торжество

иль сумрака вечернего благочестивость...

«Нет, это всё-таки цикад певчих ретивость:

слегка умерим Волкодлака хвастовство!» —

шепнула роза завиткам из серпантина,

уже очаровавшему настолько листьев цвет

сияньем золота, что всем им дела нет

до укоризны роз — их не влечёт картина

на ткани — из шёпота Хищника, — холста:

там проступила средь мазков-слов красота

Анны и Юлии... и красок чистота

ясна и розе стала, как рифм простота:

Красавцы-моряки, в перчатках снежно-белых,

застыли статуями с розой белой, с красной...

Любая женщина здесь выглядит прекрасной

в эскорте воинов, столь мужественно-смелых

вкупе с кокардами, с нитями аксельбантов;

в форме, расшитой галунами золотыми;

со сталью кортиков у поясов; словно влитые,

погоны на плечах — немало, знать, талантов

у модельеров есть известных и стилистов,

что превратили в офицерскую элиту

живые манекены - и в девушек свиту,

столь очарованных надёжностью артистов!

А ведь они, увы, всего лишь просто люди:

в них мистики нет колдовской и Тантры нет;

их устремленья душ не излучают свет,

что преподносит яблоком, с каймой на блюде,

из мрака тьмы Хищник, невидимо смотрящий,

за спинами эскорта девичьих фигурок

(да убоится басурман иль нехристь-турок

времён Очакова, иль кто-то настоящий...) —

Богине-Анне, в её греческой тунике,

что выглядит сейчас столь выигрышно рядом

с моряка формой, — вместе с розой, — как нарядом,

тот, кто хранит молчанье гробовое в крике

беззвучном от того, что сам, увы, не может

локтем своим Анны груди слегка коснуться,

заставив сердце птицей счастья встрепенуться...

Зверя столь человеческая ревность гложет

к тем самозванцам — офицерам в форме флотской,

что предложили женским пальчикам свой локоть?

Рыком блеснул по клыкам пасти лапы коготь,

изрезав в кровь желание похоти плотской:

«Не выбрать мне из двух зол меньшее — как быть:

вздыбленной шерстью обернуть прикосновенье

Аннушки ножек... иль признать злобы решенье:

за Анной, с Юлией, зрачками сумрак вскрыть;

прицелом лазерным все цели обозначить;

с запахом Анны ожиданьем смерти слиться,

чтобы никто не смел и взглядом ошибиться,

Анны покой-уют решив переиначить

в дань удовольствий хамских, как в предоставленье

себе, любимому, потехи — ужас видеть

в девичьих взорах... но кто вздумает обидеть,

собственное представив — в миг! — уничтоженье?»

В волну прибоя превратился вдруг орнамент,

пеной из слов взмывая, снимок обмывая

буквенной влагой слёз, и стоном накрывая

обрушившемся на лист, холст или пергамент:

«Я твой Хранитель, Ань... и ты меня не бойся!

Демоном-Оборотнем — всласть! — меня считая,

чужая Анна из «ромашкового рая»

сама же роется — тишком, — в мыслях моих?

Иль превратился в Волкодлака маньяк-псих,

Алибабой забывший зов: «Сезам, откройся?»

*****