Рыба, проплывшая возле солнца

Размер шрифта: - +

Рыба, проплывшая возле солнца

Который год кочую в столице по съемным углам; вчера снова переехала.

Из мебели в комнате только диван, на котором я и валяюсь. Обои ободраны, на полу мусор и мои сумки. В голом окне, полном неба, сияет солнце, я жмурюсь, и потому, когда звонит телефон, очень долго ищу его, слепо шаря по спинке дивана.

— Здорово! — звонкий голос режет ухо, как свет — глаза. — Ты там как, определилась: на свадьбу едешь?

— Не знаю. Нет, наверное. Не еду...

 

В тот год Катька вышла из тюрьмы и вернулась в родное село. Не одна, а с подружкой Олькой, такой же, как и она, высокой тощей бабой со щербатой улыбкой и землистым цветом лица. Вдвоем слонялись по деревне, нигде не работали, жили бог весь за счет чего, но вид имели весьма счастливый. Откуда-то они узнали, что нас с сестрой зовут так же, как и их, и теперь, завидев нас издалека, Катька всегда приветственно орала:

— Пр-ривет, тезки!

— Хэллоу! — вторила Олька (не знаю, почему на английском).

В ответ мы приветственно улыбались и махали им. Как-то раз, когда мы шли со станции с мамой, я, переполненная тем особым счастьем, которое бывает только в первые дни каникул, прокричала в ответ:

— Приве-ет!

Мама тут же больно дернула меня за ухо. Общение с Катькой и Олькой явно не входило, с ее точки зрения, в список того, что должны делать воспитанные барышни на летних каникулах. Её Леличка и Катенька с куда большей пользой просидели бы все лето в городской квартире, читая, пока мама на работе, книги из внеклассного чтения.

Мама ненавидела село, уехала из него в шестнадцать лет (как раз тогда умерла наша бабушка, ее мать: ее насмерть забодал колхозный бык), поступила в училище. Мечтала выйти замуж за городского парня, да не вышло, только двух дочек родила непонятно от кого. Отцов своих мы с Катькой не знали, внешне были не похожи, а одинаковые отчества — Владленовна — получили в честь дедушки.

Ему как ветерану войны полагалась какая-то льгота при получении жилья — так у мамы и появилась квартира в городе. Наверно, поэтому мама и чувствовала себя обязанной навещать дедушку. (А может, она и любила его, по нашей маме трудно определить, что она чувствует.)

Так или иначе — каждую пятницу после работы мама приезжала в село на последнем автобусе.

А нас оставляла на все лето. Дедушка так хотел.

 

— Как там мама?

— Да все так же. Ходит по концертам да по выставкам. Шляпку нацепит, перчаточки натянет — и пошла. Герцогиня Кэмбриджская! Так и не скажешь, что из села родом.

Мне представляется мамино лицо: нос запятой, поджатые губы, глаза-искорки. Вся — спесь.

— И как она нас на лето к дедушке отпускала вообще?

— С сердечным скрипом.

Я прямо слышу этот звук несмазанных петель. Да, мама всегда наступала на горло собственной песне так, чтоб последний аккорд этой песни слышали все.

 

Теть Майя приехала откуда-то из-под Житомира. Притащила собой дочку-малявку с виноградным именем Изабелла. Хотя скорее она была изюмом, чем виноградом — маленькая, черненькая и бесючая (изюм в булках я просто ненавидела). Сиди с ней, смотри, чтобы она не сунула в рот что-то не то, не налетела, носясь по двору, на угол сложенной в стопку листовой жести, не провалилась в дырку сортира. (Мы с Катькой где-то в глубине души мечтали о чем-то подобном, чтобы от нее отделаться.) Изабелка обожала рыдать по поводу и без, говорила на своем непонятном языке и молотила нас своими маленькими, пухлыми, но сильными ручками, если мы ее не понимали.

— Ади! А-ади!

— Чего она хочет? — спрашивала я Катьку.

— Может, говорит «уйди»?

— Ну я пошла!...

— А-а-ди! — взвизгивала Изька и, стоило мне сделать несколько шагов в сторону, намертво вцеплялась в мою юбку. — А-ади тоту! А-ади тоту! Пым тоту!

— Что ей нужно? — в отчаянии кричала я Катьке. — Почему она воет?!

— Может, игрушку какую ей дать?

Мы отдали Изьке всех наших кукол (мне было их жалко, но я скрывала свою боль: стыдно жадничать), а маленький терминатор быстро превратил их в гору запчастей.

— Пым! — со всей дури Изька лупила меня по коленке головой куклы. — Пым! Ади! Апотик!

— О, по-моему, апотик — это компотик! — Катька была проницательнее меня. — Принеси этой сатанюге попить!

Я плелась на кухню, искала кружку, опускала ее в бак с компотом, затем изучала содержимое (вдруг там оса) и давала Изьке. Она хватала кружку обеими ручками, погружалась в нее как будто половиной своего существа и жадно пила.

— Пей, пей... Изоралась... — ворчала Катька. — Не могла по-русски попросить?

Даже теть Майя не всегда понимала, на каком языке разговаривает ее дочь. В таком возрасте ребенок — единственный гражданин страны со своим государственным языком, а другие для него — все иностранцы.

 

Катька начинает обсуждать родню:

— Изьку во вконтакте видела? На дикарку похожа, смуглая такая. Налысо побрилась, прям как дедушка... Вся в татухах! И серьга в носу!

— Мама наша увидит — наверное, в обморок упадет.

— В группе поет! Английское название… что-то типа Dead sun… Я пару песен послушала: орет как резаная, ни слова не разобрать…

— Ну, мы и раньше-то ее не слишком понимали…

Катькин хохот ослепил меня.

 

Появление Изабелки сплотило нас с Катькой, мы даже перестали ссориться. Катька старше меня на два года, и именно тогда эта разница между нами стала остро ощущаться.

Катька не любила кукол или книжки, в отличие от меня. Куклы, по ее мнению, годились только для того, чтобы раздетых их ставить во всякие неприличные позы и ржать над этим. А читала только детективы (дедушка когда-то в городе получил несколько книг в ярких обложках за макулатуру), да еще откуда-то раздобытый учебник по биологии за 9 класс: там было подробно рассказано про устройство половой системы человека, а Катьку в ту пору очень увлекали такие вещи.



Эмилия Галаган

Отредактировано: 14.10.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться