Сабля и крест

Font size: - +

Глава 12

Глава двенадцатая

 

Все, что не убивает, делает нас сильнее. Мудро, но не точно. Многое зависит от возраста. Когда запорожцу далеко за половину отпущенного Господом срока, такие треволнения его уже не закаляют, а только изнуряют.

Совсем сдал Непийвода. Сгорбился, поник головой, оселедец и тот не хотел держаться казацкого уха, а свисал перед лицом, словно хвост дохлой гадюки. Не человек — а чистая тень, если б не старческая, вздымающая пыль, шаркающая походка. Бредет куда-то человек, а куда — и сам не ведает. Смотреть больно.

— Да не мучайся ты так, дядька Иван, глядеть на тебя и то больно… — попытался отвлечь казака от невеселых дум Куница-Павыч. — Пойдем лучше в шинок, да промочим, как следует, горло перед разговором.

— Нет, сынку… — мотнул тот головой, от чего седой чуб тяжело хлестнул запорожца по лицу, словно пощечину отвесил. — Казак Непийвода свою бочку меду уже до самого донышка осушил... вместе с дегтем. Видать, сильно Господь на меня осерчал, что так сурово покарал и жить оставил. Побратима моего призвал, а меня оставил — для покаяния. Хоть мы с Омельком лет тридцать вместе были во всем, а видно — моя душа больше испачкана. Вот потолкуем с тобой, исповедаюсь в нашей церкви, да подамся в какой-нибудь скит или монастырь грехи замаливать… Так что о шинке ты, парень, и не упоминай даже.

— Монастырское житие — богоугодное дело, — кивнул Тарас. — Никто не спорит. Да только, если все казаки молиться уйдут, кто басурманским нехристям и прочей сатанинской силе поперек дороги встанет? А, дядька Иван? Не рановато ли ты саблю на требник сменить решил? Сам же видел, какая нечисть уже под самими стенами Сечи обосновалась? Кто с ней бороться станет?

— Не гундось, сынку. Не новиков в поход вербуешь… — проворчал Непийвода. — Я хоть и не из последних сечевиков, а не единственный на Низу казак. Как говориться: без одного жида на войне обойдутся.

— Без жида, может, и обойдутся, — согласился Куница-Павыч. — Но ты-то еще в иудейскую веру не перешел. Или уже, судя по словам?

— Это ты, сопляк, о чем сейчас? — резко остановился Непийвода и даже выпрямился. А в глазах его на мгновение полыхнула не то ярость, не то — обида.

— Ну, не мне тебе, старому товарищу низовому, объяснять, что среди казаков, не заведено бросать начатое дело на полдороге и оставлять товарищей в нужде.

— Больно мудрено говоришь, — хоть и сердито, но без злости проворчал Иван. Однако ж оселедец за ухо заправил. — Дать бы тебе чубуком по лбу за непочтение к старшим, но так как ты не только жизнь мою никчемную спас, но и честь замарать не дал, — спущу. На первый раз. Только не зарывайся, Куницын сын!

— Павыч.

— Чего?

— Дозорные с Тивильжанской переправы Семен Лис и Остап Байбуз прозвали меня Павычем. Так что Куница теперь только мой отец. Тимофей Куница.

— Погодь, хлопче, — опять мотнул головой Непийвода. — Что-то никак тебя понять не могу. Батька твой справный был казак, это верно. Но ведь погиб Тимофей. Я же сам в Михайловку его вещи привозил. Запамятовал, что ли?

— Нет, дядька Иван, не запамятовал. Но, видишь ли, с того времени столько всего случилось, особенно в последние дни, что сомнительной мне смерть отца кажется. Собственно, для этого я на Сечь и приехал. Чтоб с тобой поговорить… Да разузнать подробнее.

— Вовремя, надо сказать, приехал, — снова насупился своим думам старый казак. — Еще б немного промешкал в пути, и поговорить было бы не с кем… М-да, вот оно как бывает, сынку.

— В этом я тоже перст судьбы усматриваю. Значит, нужен ты еще здесь, дядька Иван. Нельзя тебе уходить, нет на то воли Господней! Так ты теперь за монастырскими стенами от жизни спрятаться решил. Забоялся, что ли?

Непийвода крякнул, перекрестился и, пробормотав: «Прости, Господи», отвесил Тарасу такого подзатыльника, что у того аж шапка с головы слетела.

— Некому тебя учить, видно, было, — заметил назидательно. — Ну, ничего. Я это мигом поправлю. Тимофей, хоть живой, хоть мертвый, краснеть за сына не будет. Обещаю. Да, рано я на молебен собрался, коль таких желторотых птенчиков до ума доводить некому…

— Спасибо за науку, дядька Иван, — поклонился пожилому казаку в пояс Тарас, улыбаясь про себя. Ведь он умышленно подначил того своей неучтивостью, чтоб хоть как-то растормошить запорожца.

— Добро, — пригладил усы тот. — И что же ты, Тарас, от меня такое важное услышать должен, что мне даже нечистый решил рот заткнуть? Я вот никак в толк не возьму?

— Разговор долгий, и если ты, дядька Иван, в корчму не желаешь, то пойдем на тот берег, к перевозу. Я там коня оставил. А в бесагах* (*переметные сумы) кое-какая провизия осталась. Разведем огонь, перекусим, чем бог послал… Я же и сам с дороги еще крошки во рту не держал, сразу татя, убившего Несмачного, искать стал. Вот там и поговорим.

— Пускай будет, по-твоему, — не стал упираться Непийвода, сворачивая на дорогу к парому. — Только ты уже говорить начинай. Не идти же нам, молча, как немые…

— Годится, — кивнул Тарас, подстраиваясь под шаг старшего товарища. Иван хоть и приободрился, а все ж старому казаку, сросшемуся с седлом, за молодыми ногами не угнаться. — Верь не верь, дядька Иван, а многое указывает на то, что батька мой жив. И не просто жив, а перед тем, как исчезнуть, прихватил с собой или где-то припрятал очень важную вещь.

— Мешок дукатов? — хмыкнул Непийвода. — Или цесарскую корону? Не, ничего плохого не скажу, батька твой расторопный казак был, и ценному добру, где ни попади, валяться бы не позволил… Но ничего такого нам не подворачивалось. Оселедцем клянусь. Мы тогда пару харцызов на голову укоротили, это было. Но там всего по паре монет на брата вышло. А потом наша полусотня с чамбулом басурман схлестнулась… Басурман побили, конечно, но и сами — почитай все полегли. В живых только мы с Остапом, царствие ему небесное, Глухой Харитон — тот потом от ран скончался, да Корней Биль — он куда-то с ватагой тезки твоего, Бульбы, на промысел подался и — все…



Олег Говда

#11243 at Fantasy
#3534 at Other
#146 at Action

Text includes: оборотни, приключения

Edited: 05.01.2016

Add to Library


Complain




Books language: