Сабля, трубка, конь казацкий

Font size: - +

Глава 14

Глава четырнадцатая

 

Кто знает, чем закончилась бы моя прижизненная канонизация, если б не банальный голод. Ибо как сказано, Богу богово, а обед по распорядку. Ни разу не приученный питаться нектарами и амброзиями, мой живот, прямо в процессе дружеских объятий, издал хоть и немелодичный, зато понятный всем звук. А для тех, кто в танке или витает в эмпиреях, повторил урчание. И гораздо громче. На всякий случай…

— Отобедать бы, что ли? — несмело перевел я его урчащую речь на обыкновенную.

— Не помешает… — согласился Василий. — Слышь, Балда. Чтоб тебя там, внизу пожаром не пугать — может, принесешь охапку хвороста сюда? Не в службу, а в дружбу?

— Ну, если в дружбу… — пробормотал тот, — почему и не уважить? С одним условием. Вы мне за это еще чего интересного расскажете. А то сват припрется… хвастать начнет, а мне крыть нечем. Одной истории маловато.

— О купце поведай… — напомнил Василий.

— То не интересно, — отмахнулся байрачник. — Люди все время врут. Мы к этому давно привыкли. А вот о том, когда вы слово держите, каждому из наших послушать хочется. Верим, что, может, когда-нибудь все сызнова, как встарь обернется. Мы ведь потому и нежить, что без людей, не живем — существуем. Да, видно, то еще нескоро случится…

Балда вздохнул, развернулся и поплелся вниз.

— Во как, забодай меня короста… — Василий озадаченно почесал затылок и наконец-таки вытащил трубку. — Да ну его все… Кури, Петро. Чтоб дома не грустили… А, поскольку, своей хаты ни у меня, ни у тебя нет, то пусть хоть нам веселее станет.

— А если я, опять, того?..

— Сомлеешь? Плевать… Никто ж не узнает. Зато, может, чего нужное разглядишь… Кури. Согрей душу. Моя забота…

Ну, если «папа-мама» разрешают, то отчего б и не засмолить «косячок»?

Смесь из неизвестного травяного сбора, больше напоминающая крупно нарезанный гербарий, чем тютюн, которой мы разжились у Корсака пахла любистком и мятой, орехом и малиной. Даже полынью… Пока не начала тлеть. А как дымком пахнуло, я чуть не задохнулся. Доводилось как-то при случае курить кубинский «Партагас»… Трех затяжек хватило на весь день. Курительной смеси «от Корсака» — одной. Затянулся… и забыл выдохнуть.

Не, в обморок не брякнулся… Просто застыл, как статуя. Не в состоянии даже кашлянуть. А перед глазами — разворачивалась панорама грандиозной битвы. На фоне средневекового замка…

Да какого там замка — огромной, неприступной крепости! С такими высоченными стенами, что даже меня впечатлили... А в его предполье, но за пределами огня пушек, схлестнулись две человеческие волны.

Слева — разношерстная, пестрая, как южный ковер — бесформенная толпа. Справа — как на параде — стройные ряды, закованных в сверкающие латы, крылатых гусар. Сплошная, кажущаяся несокрушимой, ощетинившаяся сотнями, тысячами копий, стальная стена.

Вот она колыхнулась… Зашелестели, зашипели перья на крыльях, и кони тронулись с места. Неторопливо, нехотя, но с каждым шагом прибавляя, набирая разгон для удара, которому можно противопоставить только такую же панцирную стену. Или крепостные валы. О том, что человеческая плоть, даже собранная в огромную массу, задержит продвижение стальной лавины, даже в голову не приходило.

Я смотрел и не понимал, почему они до сих пор стоят на месте?

Что орут во все глотки — это понятно. Сам бы вопил, окажись там. Но, почему не разбегаются? Ведь только так можно выжить, спастись. Но моего мнения, похоже, больше никто не разделял. И не бежал…

В самый последний момент, всего за мгновение до соприкосновения, толпа взволнованно выдохнула, втянула живот, слегка попятилась, уплотняясь. Инстинкт самосохранения, как у всего живого, на какой-то неуловимый миг все-таки взял верх. Но уже в следующую секунду, под взглядом смерти, эта огромна орда, ставшая единым организмом, единой плотью — страшно, душераздирающе заорала «Алла» и бросилась на копья поляков…

Крик, вой, рев, лошадиное ржание, вопли умирающих и смертельно раненных, треск ломающихся копий, лязг метала — все сплелось в неповторимую и ужасную какофонию битвы.

Мне хотелось заткнуть уши, закрыть глаза, но я не мог пошевелиться и только надеялся, что потеряю сознание раньше, чем увижу, как крылатая машина смерти перемелет все живое на своем пути и покажется на противоположной стороне поля битвы. Нет, я не стал сторонником мусульман, но то, что творили ляхи, мне, почему-то, показалось не менее омерзительным. Как если б крепкий, подготовленный и вооруженный боец стал убивать обхамивших его тинэйджеров. Глупое и некорректное сравнение — ордынцы те еще «тинэйджеры» — но, именно оно почему-то пришло в голову.

И может именно поэтому для меня стало полным шоком, когда бушующее, пестрое море, значительно уменьшившись в размере, в конце концов, угомонилось, затихло. Но прежде, как и надлежит пучине, бесследно поглотило всю польскую конницу… Как и не было.

 — Судя по бледному виду, узрел ты не самые приятные вещи в своей жизни… — резюмировал Василий, парой несильных оплеух возвращая меня к жизни. — На, глотни водички. А то краше в гроб кладут. Тьфу, тьфу, тьфу…

— Спасибо…

Я опасливо выколотил о подошву остатки тлеющего зелья и притоптал угольки. М-да, тот еще опиум для народа.

Василий вопросов не задавал, ждал, пока сам созрею. А мне душу излить — одно облегчение. Пересказал все что видел, в самых красочных выражениях. Даже к пантомиме пару раз прибегал, когда слов не хватало. И, честно говоря, был разочарован едва ли не демонстративным равнодушием запорожца. Неужели ему настолько безразлична судьба тысяч людей? Небось, когда я чамбул Сафар-бея разглядел — чуть не пританцовывал от возбуждения. Ну, правильно! Тогда о своей шкуре заботился, а сейчас чего? Подумаешь: кто-то… где-то… с кем-то… рубится насмерть. В первый или последний раз что ли? Нас ведь там не было.



Олег Говда

Edited: 04.01.2016

Add to Library


Complain




Books language: