Саврасова. Девушка нашего века

Размер шрифта: - +

16

…Михаил осуществил задумку: сбежал из штрафбата. Почти сутки шёл без еды, замерзая. Но всё-таки вышел к Молчановке. И вовремя: шёл бой. Он опытным взглядом оценил ситуацию и, пригибаясь, побежал к отступающим немцам в тыл. Выбрал самого слабого и невнимательного из отстающих от группы и бросился на врага. Несмотря на слабость, вмиг скрутил его и в несколько ударов головой вбил ему вовнутрь нос. Немец затих. Михаил взял трофейное оружие и, делая изрядный крюк, зашел ещё дальше в тыл к отступающим. Дождался их и кинул гранату, пробежал и уже с другой стороны выдал очередь из автомата. Немцы замешкались. Наши, преследовавшие группу, ощутив перевес, напирали. Немцы кинулись врассыпную, испугались. В разбегающихся по лесу нехотя постреляли, но преследовать не стали. Только Михаил, чуть ли не впервые почувствовав силу и возможность, решил добить каждого, кто отступал. Он знал: свернувшие налево выйдут к болоту, и их можно перебить позже, а свернувшие направо непременно добегут до озера, где должна быть наша новая линия обороны, и потому упрямо преследовал бежавших вперёд, в лес, где можно скрываться годами. До конца дня он перебил почти два десятка немецких солдат. Но вернуться в Молчановку всё же не рискнул: там уже были свои – задержалась одна войсковая часть. Михаил ушёл дальше в лес – добивать отступающих немцев.

А в деревне сосредоточились на командирах, укрывшихся в единственном уцелевшем доме – каменном. Со временем магазин со складом превратили в огромный дот, практически неприступный для оружия партизан. Можно было постараться взорвать строение, но хотелось взять пленных. Война в самом разгаре, и их знания могли пригодиться. Красноармейцы обошли дот и смекнули, что бывшие двери и окна заделаны не так прочно, и, навалившись со всех сторон, высадили их. Закинув гранату на крыльцо, залезли в окна. Немцев повалили на пол и стали осматривать помещение. В дальнем углу склада мелькнули высокие офицерские погоны на плечах нервного мужчины. Красноармейцы подскочили, а он поднял перед собой ребёнка. В глазах бойцов появилась ненависть вперемешку с сомнением. Младенец не издавал ни звука. Неужели офицер отнял жизнь у невинного дитяти?

– Kommt nicht her oder ich töte ihn,[1] – сказал он и добавил почти по-русски: – Убию.

Они остановились в нерешительности. И вдруг соратник, прикрывавший его, развернулся и посмотрел в упор. Их взгляды встретились – Степан и Генрих Шульц поняли друг друга без слов: они враги! И кем будет ребёнок, покажет победа. Степан решился: скинул оружие по требованию красноармейцев и попятился назад. И вдруг выбил из рук офицера пистолет, стал душить немца. Тот выронил ребёнка, а Степан поймал его, отчего пропустил страшный удар в лицо. Но желание искупить содеянное придавало сил. Он бережно положил дитя на пол, получил ещё пару болезненных ударов, после которых Шульц отпрянул, отчаянно надеясь сбежать. Степан пошёл на него, как шёл на Поликарпа, чувствуя за собой силу. Свалил немца и сомкнул пальцы на его шее – с особым наслаждением, с улыбкой глядя в глаза. Красноармейцы опомнились и стали стаскивать его с офицера. Но бывший полицай словно прирос к немцу – пальцы Степана на шее Шульца вдавили кровавые ямки. Он его задушил. Степанову эйфорию прервал жёсткий прямолинейный вопрос, заданный по-русски:

– Ты полицаем служил?

И потом:

– Встать, и не трогай ребёнка!

Степан отошёл, потом вернулся на шаг и поднял пистолет офицера. Бойцы было дёрнулись в его сторону, но Степан выстрелил себе в голову.

И от резкого в тишине хлопка над дымящимися останками деревни раздался крик младенца. Отчаянно-задорный и требовательный плач! В ушах ещё стоял гул недавно смолкнувшего боя, а тут – ребёнок. Один из солдат, с седыми висками и морщинистым лбом, невольно обернулся и пошёл в сторону непривычного звука. Посмотреть. И вроде хотел взять дитя, но, когда поднёс руки, засомневался – толстые грязные пальцы, привыкшие крепко держать оружие и копать окопы, задрожали. Он смущённо убрал их от светлой, тонкой, молодой кожи. Отвернулся и беззвучно заплакал. Руки, умевшие убивать, совсем забыли, что бывает и такое в жизни. Откуда-то появилась женщина. Уверенно взяла младенца, придерживая головку, улыбнулась ему и ласково запела. Ребёнок заинтересовался и вскорости перестал плакать. Женщина осторожно подошла к солдату, тот выпрямился и вскользь бросил несколько взглядов на младенца. Она протянула ему растрёпанный свёрток.

– Держи, это ж мальчик – пусть у мужчины на руках побудет. Не бойся. Положи на руку и держи.

И солдат решился. Взял, и ажно внутри что-то дрогнуло. «Мало я гадов убил, удвоить бы силы!» – почему-то подумал он. И прижал его к грязной куртке.

– Ну вот, то брать не хотел, то обниматься начал! Не раздави!

– Не трындычи, не раздавлю. У меня своих трое было, сыновей, – серьёзно сказал боец и добавил: – Тощий какой – ему бы поесть.

– Молока! – выйдя на улицу, закричала женщина, – здесь грудной ребёнок!

Завозилась от крика толпа. Обрадовались хорошей задаче. Послышались возгласы, у кого что есть. И нашли молоко – коровье, ещё не скисшее. Разбавили водой из фляжки и стали поить младенца. Он сначала не хотел, но, глотнув, продолжил жадно пить. Люди обступили кругом. Смотрят, шутят, обсуждают. Как будто и войны нет.

Никто не обратил внимания на труп старушки – худой, с белёсыми волосами. В морщинистом лице с трудом можно было узнать Матвеевну. Её застрелил Шульц, чтобы отнять ребёнка. Сразу, как услышал начало штурма. Матвеевна даже младенца не успела положить на пол, так и сползла с ним, с последней мыслью: только бы хватило сил осторожно упасть, не раздавив! Так и сложилась, оставив грудничка поверх мёртвого тела.

Младенца определили в подоспевшую к концу боя медсанчасть. Помыли, спеленали и накормили. И направили в другой госпиталь, в тылу.



Андрей Мерешкин

Отредактировано: 11.02.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться