Маршрутами чужой вины

Секреты Долголетия

Глава 1. Звонок из тишины

Запах мела и остывшего чая витал в воздухе кабинета русского языка и литературы такой густой и осязаемой субстанцией, что Екатерине Николаевне Кудряшовой порой казалось — его можно потрогать руками, собрать в горсть и спрятать в карман, чтобы унести с собой как талисман, оберегающий от вторжения реальности. Этот запах пах школой, а школа, в свою очередь, пахла жизнью, лишённой неожиданностей — жизнью, где всё расписано поурочно, где каждая перемена длится строго отведённые десять минут, а неприятности ограничиваются двойками за диктант и вызовами родителей на педсовет.

Здесь, за учительским столом, заваленным стопками тетрадей с сочинениями на извечную тему «Образ Татьяны Лариной», она чувствовала себя в безопасности ровно триста восемьдесят два дня — именно столько миновало с того промозглого ноябрьского вечера, когда её мир, такой устойчивый и предсказуемый, раскололся надвое, разделившись на эпохи, которые даже названий не имели, только горькие приставки: «до» и «бесконечное после».

За окном кабинета тяжело, словно нехотя, падал мокрый снег — тот самый питерский снег, который никогда не бывает белым и пушистым, а всегда серым, водянистым, обречённым превратиться в слякоть раньше, чем успеет лечь на землю. Ноябрь в Северной столице — это время, когда город сжимается в преддверии зимы, подобно человеку, втягивающему голову в плечи перед неизбежным ударом. Катя поправила очки, которые начала носить только в этом году: окулист сказал, что зрение резко упало от слёз, но Катя знала — от слёз зрение не падает, от слёз падает всё остальное, а зрение всего лишь усталость смотреть на мир, в котором больше нет Олега.

Ровно год. Один год, две недели и три дня, если быть совсем точной. Бухгалтерия горя — самая скрупулёзная бухгалтерия на свете.

— Екатерина Николаевна, вы сегодня последняя? — в дверях, обитой коричневым дерматином, стояла вахтёрша тётя Зина с неизменным клетчатым платком на голове, повязанным таким хитрым способом, что концы его торчали в стороны, словно уши старого спаниеля. — А то я свет везде гашу, а у вас всё горит. Электричество, оно денег стоит, между прочим.

— Иду, тёть Зин, — отозвалась Катя, начиная собирать тетради в потёртую кожаную сумку — ту самую, которую Олег когда-то привёз из Милана, сказав с гордостью, что это настоящий итальянский стиль. Она тогда смеялась, глядя на его сияющее лицо: какой же ты, Олежка, сноб, ей, простому учителю русского, этот стиль совершенно ни к чему. Теперь сумка облупилась на сгибах, кожа потрескалась, но выбросить её Катя не могла физически — это было бы всё равно что выбросить часть мужа, ту самую часть, которая ещё оставалась с ней в этом мире, осязаемая, материальная, пахнущая кожей и его одеколоном.

Она вышла в коридор, и школа немедленно окружила её привычным гулом: где-то в спортивном зале хлопнула дверь, отозвавшись эхом, засмеялись старшеклассницы, обсуждавшие что-то своё, сокровенное, из столовой тянуло жареной картошкой и котлетами. Жизнь продолжалась, и у неё была эта удивительная способность продолжаться, даже когда тебе казалось, что всё кончено, что дальше — только чёрная пустота и бесконечное «после».

Дома ждали дети. Сын, восьмиклассник, с вечным вызовом в глазах и этим мучительным переходным возрастом, когда каждое слово матери воспринимается как покушение на свободу. Он так старался быть мужчиной, главой семьи, заменить отца — и от этого становилось только больнее. Дочь, семилетняя, с косичками-колокольчиками и вопросами, от которых сердце сжималось в тугой комок: «А папа на небе всё видит? А ему там не холодно? А он скоро вернётся?» Катя каждый день училась жить с этим — училась не плакать при детях, училась улыбаться, когда внутри зияла пустота размером с Олега.

В кармане пальто, купленного ещё при нём, завибрировал телефон, и вибрация эта отдалась где-то в грудной клетке неприятным, тревожным толчком. Катя посмотрела на экран: номер незнакомый, питерский, но не из тех, что определяются как «спам» или «реклама».

— Екатерина Николаевна Кудряшова? — голос в трубке оказался мягким, почти обволакивающим, но с той профессиональной вежливостью, от которой у Кати всегда слегка холодели лопатки, словно по спине пробегал невидимый сквозняк. Так говорят люди, которые знают о тебе больше, чем ты сама, — врачи, сообщающие диагноз, или следователи, пришедшие с обыском.

— Да, — ответила она, прижимая телефон плечом к уху и пытаясь одной рукой нашарить ключи на дне бездонной миланской сумки. Ключи, словно чеширский кот, прятались всегда в самом низу, под тетрадями, ручками и бог знает каким ещё хламом.

— Меня зовут Алла, я представляю детективное агентство «Белая лисица». — В голосе появились стальные нотки, приправленные, впрочем, извиняющейся интонацией. — Нам необходимо встретиться. Это важно. Дело касается обстоятельств гибели вашего супруга.

Катя замерла посреди школьного крыльца, и движение времени вокруг неё остановилось. Мокрый снег падал на лицо, таял на губах, оставляя привкус питерской сырости, стекал за воротник холодными, противными каплями — она перестала всё это чувствовать, потому что тело вдруг онемело, превратилось в статую, изваянную из горя и недоумения.

— Простите, — произнесла она, и голос дрогнул сильнее, чем ей хотелось бы, выдав ту боль, которую она так старательно прятала целый год. — Вы, должно быть, ошибаетесь. Это был несчастный случай. Водителя маршрутки судили, всё закончено. Уже год прошёл. Ровно год.

— Да, я в курсе. — Голос девушки оставался таким же спокойным, как гладь Невы в безветренный летний день, когда вода кажется неподвижной и тяжёлой. — Водителя, Андрея Никитина, осудили за халатность, повлёкшую смерть пассажира, а затем, после апелляции, освободили под подписку о невыезде. Но, видите ли, Екатерина Николаевна, есть одна странность, которая не даёт мне покоя. Я бы даже сказала — физическая невозможность. Вашему мужу диагностировали травму левой стороны головы, удар о стекло именно слева. Но маршрутное такси, в котором он находился, поворачивало налево. Вы же помните физику? При повороте налево пассажиров отбрасывает вправо, к противоположной стороне. Вы понимаете, о чём я говорю?