Сгоревший клиент

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

– Вторая камера переключена, – сообщил я, дважды проверив, так ли оно на самом деле.

– Понял, – коротко ответили в гарнитуре, висящей у меня в ухе. Затем еле слышно загудел двигатель в третьей лифтовой шахте. Замолчал – кто-то входил в кабину. Пятнадцать секунд – и открылись двери лифта. Как и следовало ожидать, Эдик ждал меня внутри. Едва я перешагнул порог, как он молча нажал кнопку этажа парковки, и лифт пошел вниз.

Я тоже не произнес ни слова. Пусть цифровая камера вместо реальной картины с двумя злоумышленниками в масках а-ля ОМОН и передает изображение внутри якобы пустой кабины, но звуки голосов вполне могли быть зафиксированы каким-то иным способом. Даже аналоговым.

Кабина остановилась, и мы вышли в полутемное помещение подземного гаража. Чуть ранее мы нейтрализовали еще одну телекамеру – над входом в лифт, а если верить информации, украденной мной вчера вечером, парковка была оснащена лишь двумя камерами. Вторая, судя по схемам сети безопасности, находилась на въезде, но я никак не мог взять в толк, почему ее не включили в СКС здания, а отдали мониторить дежурному охраннику, что сидит в будке снаружи. Впрочем, через автомобильные ворота проходить я не собирался, а потому мало беспокоился об этом.

Я беспокоился о другом. Если я все правильно понял, общая площадь парковки и подсобных подвальных помещений где-то на пятьдесят квадратных метров была меньше площади любого из этажей здания. Это могло означать как раз то, что где-то рядом есть одна или две-три комнаты, не попавшие в комендантский план. Для чего используются эти помещения – только руководству «Обсидиана», видимо, известно.

«Обсидиан». Не самое, пожалуй, благозвучное название в мире, но для столицы, где существуют вывески из почти любого набора букв, не такое уж и шокирующее. И родилось оно не у нас, а во Франции, где, собственно, и располагаются по сей день корни и главный офис компании. Этого на официальном сайте я не нашел. Не нашел я там и того, как именно обустраивал «Обсидиан» такие государства, как Алжир, Гвинея, и Верхняя Вольта – то есть, те страны, про которые большинство уже и не помнит, что они когда-то были французскими территориями. Но денег оттуда «Обсидиан» выкачал, судя по всему, изрядно. Информации о человеке, который рулит этой транснациональной корпорацией по извлечению средств из отсталых стран, не нашлось даже в закрытой от посторонних сети. Но я пару раз наткнулся на такое очень французское имя – Меллим Фарух в контексте генеральной линии развития фирмы; впрочем, во Франции сейчас подобными вещами мало кого удивишь.

Информация, выуженная из закрытой локальной сети фирмы, была очень скупой. Про генерального директора российского офиса «Обсидиана», по имени Борис Волохов, вообще толком ничего и нигде не было написано. И уж конечно, верхом наивности было надеяться на то, что среди документов я найду распоряжения о поджогах старых зданий в столице, об убийстве никчемного алкоголика и немногим более существенного чиновника, а также похищении простой московской девушки, про которое вряд ли знает месье Фарух – а зачем большим начальникам заморачиваться подобными мелочами?

Да, информация была скупой... Но не такой уж пустой – все же она помогла мне во многом. Я узнал, по какому принципу передается изображение с камер; понял, как можно попасть в служебный лифт, минуя холл; изучил список машин, въехавших на парковку за последние дни. Эта информация была, что называется, «для служебного пользования», для посторонних не предназначенная, а потому никто сильно не обеспокоился тем, что излишняя скрупулезность при контроле над посетителями бывает вредна. Ведь посторонний и притом заинтересованный обязательно задался бы вопросом: почему машина, не принадлежащая сотруднику какой-либо располагающейся в здании компании, заехала на служебную парковку, да там и осталась более чем на двое суток? И не простецкая машина, надо сказать. Именно она привлекла мое внимание при ознакомлении с внутренней документацией, и именно возле этого авто остановились мы с Эдиком, попав на парковку.

Москву трудно удивить. Не раз и не два стоя в пробках, я видел, какими презрительными взглядами обменивались, к примеру, старый лысый толстяк в блестящей черной «Чайке» и девчонка лет девятнадцати за рулем огромного «Континенталя» шестидесятого года выпуска. Я обращал внимание, как приветствовали друг друга владельцы «Бентли» и «Майбахов», замечал перебранку между водителем несерийного экземпляра «Феррари» и обладателем выпорхнувшего невесть из какой дыры времени «Мерседес-Бенца» имени Штирлица. Но такую машину я воочию видел впервые. Нарочито стилизованная под модерн пятидесятых, она сверкала черным лаком и скалилась хромом решетки радиатора. Тойотовцы в свое время сделали лишь несколько десятков экземпляров юбилейной модели одного из своих флагманов, выполнив их примерно в том виде, в каком тот впервые явился миру, и дали малосерийному автомобилю имя «Ориджин». Неизвестно какими путями одна из этих уникальных машин попала в Россию; по пути она едва не застряла в Новосибирске, и чудом не завернула в Грозный, но в конце концов докатилась до Москвы, где ее выставили за семьдесят тысяч евро, и несколько дней спустя продали. Да не кому-нибудь, а госпоже Елене Минкеевой, уверенной, что новый экземпляр для ее коллекции обошелся не так уж и дорого.

Это для тех, кто понимает. Эдик понимал. Он не был чужд дикого автобизнеса в девяностые годы, да и в новом тысячелетии не гнушался столь же «цивилизованным» перегоном как с Запада, так и с Востока, а потому в подобных вещах разбирался. И пусть он вряд ли имел сейчас возможность отслеживать, кому в руки попадают редкие машины, ввезенные в страну помимо кассы официальных дилеров, но единственный в Москве «Ориджин» я не так давно видел во дворе особнячка Минкеевой, когда Лена мимоходом прихвастнула приобретением; лекцию об этой модели «Тойоты» Эдик прочел мне позже.