Шаман

Размер шрифта: - +

Шаман

Москва, 1906 год

В антракте Любочка Шустер заглянула не в ту уборную и тем самым загубила себе детство.

Она забрела в пустой темный коридор, увидела дверь с нарисованной на ней дамской шляпой, чуть толкнула ее… и замерла.

Уборная была сплошь завалена цветами. Охапки роз множились в высоких зеркалах, и Любочке показалось, что она попала в рай. Посреди комнаты на одном колене стоял усатый красавец и страстно целовал руку пианистки, которая только что выступала на сцене.

— Ну, полно вам, Леонид Сергеевич! — смеясь, говорила она. — Поднимайтесь и идите в зал. Мне скоро выступать.

— Вы волшебница! — повторял он. — Сегодня вы всех околдовали.

Вернувшись домой, Любочка объявила, что тоже хочет стать пианисткой. Папа обрадовался (он всегда надеялся, что его дочь далеко пойдет), и вскоре четверо крепких молодцев притащили в гостиную новенький рояль. Следом появилась учительница музыки, она же гувернантка и блюстительница нравов — маленькая пухлая француженка мадемуазель Эмма.

— Чтобы добиться мастерства, нужно каждый день играть этюды, — заявила она и выложила на рояль толстую стопку нот.

Любочка поняла, что попала в ловушку. Мадемуазель Эмма принялась за дело со всей серьезностью: ей очень нравилось жить у Шустеров, и она понимала, что, если у ученицы не будет успехов, ей придется искать другое место.

Любочка злилась и даже топала на мадемуазель ногами.

— Будете меня заставлять, и я скажу маме, что у вас под кроватью живет грызун и вы не хотите его изводить.

Гувернантка насмешливо поднимала бровь.

— Вы объявляете нам войну? Мне и Себастьяну?

Себастьяном звали пучеглазого мышонка, который ел из рук мадемуазель Эммы и спал в ее корзинке с клубками.

— Хорошо, пусть будет война, — вздыхала гувернантка и вводила эмбарго на печенье, комендантский час после восьми вечера и повышенный санитарный контроль для всех обитателей дома моложе шестнадцати лет. Себастьяна это, разумеется, не касалось. Мышонок обладал дипломатической неприкосновенностью.

— Боюсь, на каникулах вам придется играть гаммы, а не ходить кое с кем по театрам, — приводила мадемуазель последний, совершенно убийственный аргумент.

Крыть было нечем, и Любочка брела в музыкальную комнату — колотить по клавишам и проклинать свой длинный язык. Мадемуазель Эмма хвалила ее перед родителями и клялась, что из Любочки выйдет великая артистка.

 

* * *

 

Каждый год под Рождество к Шустерам приезжали богатые родственники из Нижнего Новгорода — Любочкин дядя, Александр Ильич Рогов, и его сын Клим. Дядю полагалось называть только по имени и отчеству: он служил губернским прокурором и был таким важным, что даже папа робел перед ним. А перед папой робели все московские писатели и артисты, потому что он был известным критиком и мог так припечатать, что мало не покажется.

Чтобы не осрамиться перед Роговыми, мама всегда нанимала дополнительную прислугу и дорогого повара. Из кладовых доставались вышитые скатерти, в люстры вворачивались лампочки поярче, а папа самолично начищал столовое серебро, купленное у разорившегося графа. На вилках и ложках была выгравирована буква «Ш», и папа всем говорил, что это его собственный вензель.

Любочке не было дела до нижегородского прокурора. Тот все время говорил о кассационных жалобах или о правительствующем Сенате, и слушать его было еще скучнее, чем мадемуазель Эмму. А вот кузен Клим был для Любочки причиной самой бурной радости и самых горьких слез.

Он во всем превосходил ее. У него было бесчисленное множество друзей — от рабочих сцены в театре до суровых волжских лоцманов. Он читал «Анну Каренину» и «Ярмарку тщеславия» — книги, которые Любочке даже в руках не разрешали держать, чтобы они не повлияли на ее нравственное развитие. Климу доводилось лазить по старинным подвалам, разговаривать с цыганками и ездить на крыше вагона конки. А Любочке ничего было нельзя: родители слишком любили ее и никуда не отпускали без гувернантки. А в какой подвал можно было заманить мадемуазель Эмму с ее одышкой?

 

* * *

 

Любочка возвращалась домой из гимназии и еще издали заметила у подъезда незнакомые лакированные санки, крытые ковром.

Сердце подскочило к горлу: Роговы приехали! Но ведь их ждали только через три дня!

Ворвавшись в дом, она поскорее скинула шубку и валенки, даже не отряхнув их от снега. Не найдя домашних туфель, как есть — в толстых шерстяных чулках — побежала на звук голосов и застыла перед дверями гостиной.

Через небольшую щелку ей был виден камин и сидевший на диване Александр Ильич — худой, горбоносый, похожий на растрепанного коршуна. В руке у него курилась трубка, на чашечке которой был вырезан портрет его супруги, умершей несколько лет назад. Любочка всегда удивлялась: как можно набивать голову жены табаком, а потом сжигать его? Но никто из родственников не смел сказать губернскому прокурору, что это некрасиво.



Эльвира Барякина

Отредактировано: 14.11.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться