Шестой опекун

Глава 4 Портрет

Глава 4 Портрет

POV Ческа

Удивительно, как долго люди помнят то, что считают обидами. Порой скрывая гнилую начинку под лицемерными улыбками.
- Леди Йоль.
- Господин Вайес.
Мы словно по нотам разыгрывали первую встречу. Разыгрывали исключительно для Марты, которая сочла нужным лично нас познакомить. А сами не отрывали друг от друга взглядов, ведь в новом знакомстве мы нуждались меньше всего.
За пять лет он почти не изменился. Взгляд потяжелел, скорее всего, так на него повлияла смерть отца. Теперь брови словно нависали над веками, делая малозаметными длиннющие ресницы. Неприлично длинные для мужчины. Мальчиком моего бывшего друга было уже не назвать.
Он сильно раздался в плечах, детская припухлость со щёк тоже сошла. Кроме того, Клейтон состриг волосы, которые ранее отращивал. Теперь они неровными каштановыми прядями едва прикрывали кончики ушей. А яркие изумрудные глаза почти не изменились, но вот сам взгляд очень даже.
Я тоже перестала напоминать подростка-мальчишку, которым когда-то приехала в дом второго опекуна - дяди Вайеса. Его сын, Клейтон, долго дразнил меня портретом, нарисованным с меня в те времена, а на прощание подарил его, оставив у меня на подоконнике. Мы так часто передавали друг другу сообщения, когда были детьми. Портрет он подарил, но так и не простил за смерть отца.
Марта уже ушла, а мы всё также жадно осматривали друг друга. В конце концов я первой отвела взгляд. Я уже не была потерявшейся девочкой, нуждавшейся в друге больше, чем в собственном достоинстве. Если он до сих пор винит меня в том, что его отец тогда выпал с балкона, что ж...
- Нужда прижала, Лей? - Я атаковала первой. Всегда грубила наперёд, стараясь нанести предупреждающий удар, надеясь, что от ответного тогда будет легче, - Решил податься в учителя? А когда-то ты был слишком горд, чтобы что-то объяснять...
- Ты всегда понимала всё с первого раза, Чес, - Клейтон знал меня лучше меня самой, - Всё также грубишь? Значит, чувствуешь себя уязвимой?
- Ненавижу тебя! - сколько раз в детстве я повторяла ему это, а он всё равно приручал меня: ходил хвостиком, следил, держал за руку перед сном. И приручил. А потом... Бросил меня одну: не нашёл, даже не попрощался.
- Пять лет, Чес, ты нисколько не изменилась.
- Вот именно. Пять лет, Лей... Я ждала тебя, я верила тебе... Почему ты ни разу со мной не встретился? И не говори, что мать могла тебе в этом помешать! Госпожа Вайес не могла тебе помешать даже пять лет назад, не думаю, что что-то изменилось.
Клейтон не ответил. Да, он не хотел вспоминать ни меня, ни отца, ни его смерть. В детстве, обвинив меня, он надеялся окончательно закрыть эту страницу своей жизни. И закрыл. Но он знал, что для меня это будет слишком сложно сделать.
Какая ирония! Семейство Вайесов обеднело настолько, чтобы давать частные уроки живописи, а Клейтон пошёл учиться в столичную академию. И мы снова встретились - снова учитель и его ученица. Но кое-что изменилось: я больше не нуждалась в Клейтоне, как тогда. Я сумела себя в этом убедить.
И я очень хотела ему отомстить.
Но теперь... Теперь, когда услышала от него его неповторимое 'Чес'... Нет, не буду ему мстить, не стану с ним сближаться. Всего лишь узнаю, почему он тогда меня бросил, почему обвинил именно меня в смерти отца, почему отвернулся?
- Чес, не усложняй, - парень выглядел измождённым, - лучше покажи свои работы. Ты по-прежнему пишешь только пейзажи? Акварель?
- Франческа, Клейтон. Называй меня Франческа. Наши занятия начинаются завтра? Отлично, идём, я покажу, где тебя поселили.
Когда за ним захлопнулась дверь, я бессильно сползла на пол. Запрокинув голову, стукнулась затылком о стену. А затем стукнулась снова, но уже пытаясь перебить физической болью другую боль. Ту, от которой не избавиться походом к врачу.
Лей снова грозился забраться мне под кожу, проникнуть ядом в мои сосуды, перестроить меня под себя. Но я ему больше не доверяла. Я искренне надеялась, что он умер. Ведь тогда он так и остался бы наглым мальчишкой из моих воспоминаний. Но, нет, вот... Вот он снова передо мной. Живой, здоровый, талантливый живописец.
От нашего разрыва умирала только я.
А он был тем, кто когда-то нарисовал мой собственный портрет. На нём я была похожа на страшненького мальчишку. Эта внешность - последний 'подарок' матушки Сойер, моей первой опекунши. Она считала, что наказывает меня, состригая светло-русые косы. Но после смерти родителей я была в таком состоянии, что и сама была готова себя изуродовать, лишь бы не видеть этого лица каждый день в зеркале. Матушка Сойер даже помогала мне своими методами воспитания.
Тем портретом Клейтон дразнил меня долго, очень долго, пока я не начала огрызаться в ответ. Я столько раз пыталась у него его выкрасть, отобрать. Но Клейтон хранил рисунок у себя под подушкой, говоря, что такой кошмарик отгоняет всех подкроватных чудищ. А я обижалась. Злилась.
Но, когда Клейтон вместо прощания просто оставил мне портрет, я поняла, что такое отчаяние. Ведь это означало окончание нашей дружбы.
Сейчас же мне хотелось сжечь этот портрет. Я резко встала, после чего, переждав головокружение, помчалась к себе. А там... Там не было рисунка! Нигде! Ни в шкафу, ни в папке... Кто ещё мог его забрать?!
Паника удушающей волной прошлась по горлу. Пока в голове что-то не щёлкнуло...
Итон! Лорд Итон Гринч! Только он брал мою папку с рисунками!

P.S Новый вопрос немного сложнее первого. По тексту ответ вычислить попросту невозможно. Итак, почему отец Итона в завещании заставил того взять опеку над Ческой? В первой главе говорится, что он это сделал из благодарности к когда-то спасшему его лорду Йоль, но это не совсем так. В чём же истинная причина? Мне интересны любые, даже бредовые (особенно бредовые) предположения.

POV Итон

- Зачем вы забрали портрет?! - Ческа тяжело дышала, была растрёпанна, но главным было вовсе не это. Её глаза. За последние дни под тщательным присмотром Марты они словно потемнели, потеплели, Ческа улыбалась: искренне, одними глазами. Теперь же они снова заледенели, покрылись тонким слоем льда. Так не должно было быть. Кажется, случилось что-то, кроме потери портрета. Или этот рисунок ей столь важен?
- Не знаю, - ответил честно, после чего протянул ей искомый листок, достав его из первого ящика стола.
Ческа жадно его выхватила, чтобы въесться в него глазами, исследовать каждую черту инопланетного лица.
- Стой! Что ты делаешь?! - Она его разорвала! Просто разорвала.
А потом запрокинула голову и уставилась в потолок, словно, надеясь, что слёзы закатятся обратно в глаза. Вот только Ческа не плакала.
- И зачем ты испортила портрет? - выбравшись из-за стола, я опёрся на его поверхность. Теперь Ческа была ниже меня на добрый десяток сантиметров. И субтильнее, тоньше, меньше. А ещё я сам не заметил, как наконец перешёл на 'ты'. А ведь не планировал сближаться...
Вот только Ческа не заметила.
- Вы догадались, кто там нарисован.
А меня пронзило догадкой, как будто кто-то воткнул булавку прямо в мозг.
- Это ты... Но мальчишка... Кто из опекунов так тебя изуродовал?
Она смотрела удивлённо, даже изумлённо, словно и не ждала, что я догадаюсь. А я продолжал рассуждать, внимательно следя за сменой эмоций на тонком лице:
- Этот портрет рисовала не ты, ты исключительно талантливый пейзажист. Но и только. Судя по всему, рисовали с тебя, на нём тебе лет девять-десять. Учитывая, что ты тощая и маленькая сама по себе, то в действительности этому портрету лет пять-шесть. Тогда как раз умерла твоя первая опекунша, родная сестра леди Йоль. Она повесилась, оставив весьма невразумительную предсмертную записку. И тебя передали двоюродному дяде. Так кто? Дядя, тётя?
- Прекратите, - она шептала, едва шевеля губами, глядя с ужасом. Будто губы враз онемели, - пожалуйста, перестаньте. Зачем вы это делаете?
- Что делаю, Ческа? Пытаюсь понять, что тебе пришлось пережить? Не знаю, - ответил искренне, в растерянности встрепав идеальную причёску и отвернувшись к окну, - не знаю. Ты заставляешь окружающих это чувствовать.
- Что это? - она почти шипела, неожиданно разозлившись. Не раз слышала эти слова? Значит, не только я заметил?
- Забудь. Ческа, и успокойся. Ты не выйдешь отсюда, пока не успокоишься.
- Запрёте?
- Подумай сама, ты действительно хочешь, чтобы люди увидели тебя в таком состоянии?
Ческа сползла по стене на ковёр, судорожно закопавшись в него пальцами. Это царапнуло внутри.
Ковёр скрывал кровь, въевшуюся в старый паркет кабинета. Тут умер мой отец, его убил выстрел в голову. Он выбил себе мозги одним чётко рассчитанным нажатием на курок старого револьвера, тем самым навсегда оборвав жалкую нить собственной жизни. Кажется, меня тогда даже обрадовало это решение.
Мне нравилось думать, что часть его осталась под этим ковром, и он смотрит за тем, как я нарушаю все его тщательно выстроенные правила. Нравилось, пока я не понял, что, нарушая его правила, всё равно соблюдаю свои собственные, тем самым не разрушая рамки, а создавая новые и новые.
Пятно крови под ковром никогда меня не напрягало, но отчего-то теперь захотелось сменить кабинет. Смотреть на Ческу на этом ковре оказалось не легко.
- Дыши глубже, вдох-выдох, - тихим тоном инструктировал Ческу, как надо справляться с паническими приступами, когда-то я и сам был на её месте, - сконцентрируйся на собственном дыхании и его ритме. Считай про себя вдохи и выдохи. Чем глубже и медленнее будешь дышать, тем быстрее достигнешь нужного результата...
Интересно, что её так напугало? Или кто?
Удивительно, но вся её язвительность, все колючки... Всё просто спряталось, когда Ческа столкнулась с чем-то действительно серьёзным. Она ведь очень хочет казаться циничной, не выносит жалости. И не хочет её, потому что боится увидеть за ней отвращение или равнодушие. Кажется, мы с ней были во многом схожи, вот только я уничтожил свои страхи, а она проигрывает свою битву. Неудивительно, ведь она не даёт никому себе помочь, а эту битву в одиночку не выиграть. Мне когда-то помогла Марта, поможет и Ческе.