Школа Добра

Глава 15-2

Гениальные Ручки вручил мне сосуд со своими бесценными «Деморализаторами» и с разгона прыгнул на руки беснующейся толпе школьников. Было нереально весело, дико, немножко истерично и даже страшно. Потому что после такого веселья, обычно, случается что-то плохое.

– Слёзки играют, – в такие моменты говорила моя бабушка.

Действительно, играют. И иногда заигрываются.

Наверное поэтому я не удивилась ни капельки, когда, распрощавшись со всеми весельчаками и потеряв в толпе Веника с Амадеусом, я ушла к себе, а на пороге своей комнаты обнаружила мрачного и почти рыдающего Тищенко.

– Дэй, ты чего?

– Как мне теперь с этим жить? – Он потряс в воздухе кастрюлькой.

– Это из-за того, что ты рецепт воды восстановить не можешь?

– Зачем мне вода? – Парень всхлипнул и стёк по стеночке на пол. – Нет, вода, конечно, тоже нужна... Но я же не зоолог, а первый сертификат вот за это получил... Они же мне жить не дают... Они же даже по ночам поют... колыбельные, правда, но всё-таки... Что мне теперь делать, Юлка?

Я подумала-подумала, а потом уверенно тряхнула головой:

– Надо к ректору идти. – И приобняла друга за плечи. – Пусть он тебе помещение отдельное выделит. По уставу, между прочим, Школе двадцать процентов от продаж причитается. Так что ты полное право имеешь на помещение пот питомник... э-э-э... под пельменник...

– Я убью тебя, – вяло пообещал Тищенко, поставил кастрюлю на пол, упёрся локтями в колени и зажал ладонями уши. – Я ведь не шутил, когда говорил, что они боятся одни оставаться. Вот как одни останутся – так сразу размножаться начинают. Катастрофически быстро... Слушай, Юла, ты есть не хочешь?

И посмотрел на меня грустно и преданно. Нет, мы, студенты Школы Добра, есть почти всегда хотим, но поющие пельмени... это же, фактически, каннибализм.

– Так и знал, что откажешься. – Гениальные Ручки снова повесил голову. – И правильно делаешь. Я одного Барсику скормил... Помнишь Барсика, который у сторожа живет?

Конечно, помню! Такого песика не запомни попробуй! Он же почти выше меня ростом в холке!

– Неужели подох? – ужаснулась я.

– Скажешь тоже... Что я, изверг?

Ну, это спорный вопрос. Варил же он золотую рыбку в живой воде...

– Не подох... Я его пельмешком угостил... ещё из первой партии, до размножения, а он как запоёт!

– Пельмень? – Меня даже затошнило слегка, когда я представила, как пельмень сидит у меня в животе и песни распевает.

– Барсик! – Тищенко поморщился. – Бегал по Школе и пел: «Кокое все зелёное, кокое все красивое, кокое небо синее, кокое солнце желтое... ко-ко, ко-ко, ко-ко, ко-ро-ко-ко...» Юла, не ржи ты, пожалуйста, я сторожу до сих пор на глаза боюсь показаться.

Помолчали. А потом приятель улыбнулся зловеще:

– Веник у меня одного пельменя украл. А я его предупреждал, не бери, пожалеешь. Нет же, говорит, он такой забавный, обос... в смысле, уписаться можно от смеха. Я посмотрю, как он уписается, когда их у него к вечеру сорок штук будет.

Тищенко замолчал, а потом с тоской признался:

– И ещё они в шесть утра гимн поют, сволочи. Каждый день. Даже в воскресенье...

– А давай мы кастрюльку на ночь у меня оставим! – вдруг щедро предложила я. – А лучше на все выходные! Фифа умом тронется! Прикинь?

– У вас же перемирие... – напомнил Тищенко, но глаза у него заблестели.

– Подумаешь! – На счастливой волне я беспечно махнула рукой. – Это же Фифа! Она Аврорку блондинкой крашеной обозвала...

– Да, такое не прощают, – понятливо улыбнулся Гениальные Ручки.

Я протянула руку другу, помогая ему подняться, и мы с пельменями наперевес ввалились в нашу с Сафской спальню. И вот в тот момент, когда дверную ручку поворачивала, я сначала подумала, что не видела сегодня Фифу, ни на стене, ни на главной площади, ни даже во время стихийного празднования по поводу незапланированного выходного дня она ни разу не мелькнула. А потом ещё раз некстати вспомнила бабушкино выражение об играющих слёзках, но через порог всё равно переступила.

Фифа не сидела на кровати в прозрачном пеньюаре с пилочкой в руках, не выставляла навстречу пришедшим симпатичную коленку в шелковом чулочке. Она лежала посреди комнаты, невидящим взглядом смотрела в потолок и тяжело и быстро дышала. А рядом с ней на полу сверкала серебряной юлой моя шкатулка желаний.

– Ого! – протянул за моей спиной Тищенко. – Юлк, за что ты с ней так? У вас же перемирие…

– За ректором бежать надо, – вздохнув, сообщила я.

Представила себе выражение лица Вельзевула Аззариэлевича, когда я вломлюсь к нему в десять утра с криком: