Штефан

Часть 2. Глава 6. Горячий снег Февраля

Пролетарий – это скорее состояние души, чем нечто обусловленное чисто внешними обстоятельствами. Истинным признаком пролетария является не бедность и не низкое происхождение, а постоянное чувство неудовлетворенности, подогреваемое отсутствием законно унаследованного места в обществе и отторжением от своей общины.

                                                                                   А.Д.Тойнби

                                                                                        1

- Алексей Петрович.

- Оставьте, Егор Прохорович, я занят.

- Нет, вы только взгляните в окно.

- И чего я там не видел?

- Забастовка.

- Эка невидаль, - проворчал Алексей Петрович и поскреб щеку, что являлось непременным свидетельством его озабоченности.

Немного погодя он все же поднялся и подошел к окну. На улице и впрямь творилось невообразимое. Толпы разношерстного народа текли за окнами бесконечным потоком: рабочие в шубах и пальто, бабы в цветастых ситцевых платках, дамы в шляпах, интеллигенты с клиновидными бородками, гимназисты и даже солдаты резервных полков. Плыли и колыхались над головами красные флаги и транспаранты. Галдя и выкрикивая лозунги, требующие отмены самодержавия, свободы и завершения войны, потоки людей пестрой рекой текли к центру города.

Шествия и митинги будоражили столицу уже несколько дней. Накануне указом Николая Второго была распущена Государственная дума, открыто заявлявшая о своем недовольстве работой царского правительства (последнее не ругал только ленивый и основания на это имелись). Всем уже давно хотелось перемен, дуновения свежего воздуха, какой-то неведомой справедливости и свободы, но на пути всего этого стоял режим – костный, неповоротливый и глухой к нуждам народа. В государя давно уже перестали верить. По столице расползались грязные слухи, касавшиеся его семьи, и в частности императрицы (в большинстве своем необоснованные). Иными словами, атмосфера создавалась нездоровая.  И Белозеров, глядя в окно, искренне дивился, о чем в эти дни думал государь.

Не так давно в определенных общественных и Думских кругах чуть ли не в открытую стали поговаривать о готовящемся государственном перевороте[1]. Власть поливали кислотой обвинений, и она незримо рассыпалась, теряя под собой точки опоры, прежде всего в людских умах. Заговорщиков не смущало, что проделывали они это во время тяжелейшей войны, когда на линиях фронтов «висел» внешний враг. В 1914 году "думцы" выказывали царю свою верность и поддержку, подталкивая его к вступлению в мировую бойню, теперь же посчитали, что настал подходящий момент для посева в русскую почву семян свободы и демократии, а значит, нужно было сеять – сейчас или никогда! Ну, а после дожидаться «благодатных» всходов. Что ж, эти всходы превзойдут все их ожидания. Время новой кровавой жатвы «человеков» неумолимо приближалось…

- Так-с, - пробормотал Белозеров, несколько ошеломленный увиденным. – А где же наша доблестная жандармерия? И как это командиры позволили своим солдатам участвовать в подобном шествии?

- Так эти хлопцы в тылу настолько распоясались, что готовы мчаться за любой идеей, лишь бы она оправдала их нежелание идти на фронт.

«А ведь он прав, - ухнуло филином в голове Алексея Петровича, – это же шкурники, предатели. К тому же, хорошо вооруженные. И зачем надо было держать такую силу в столице»?

Ответа не находилось, и Белозеров молчал. Тягостные предчувствия предстоящей беды овладевали его душой.

- А знаете, что, Егор Прохорович, - вдруг молвил он, - переоденьтесь-ка из своей унтер-офицерской формы в штатское.

- Это зачем, Алексей Петрович? – искренне удивился тот.

- Я прошу вас, не задавайте вопросов. Просто делайте, как я говорю. А где начальник отделения?

- Да кто ж его знает? – развел руками Миронов и ушел переодеваться в соседнюю комнату.

- Дела, - присвистнул Белозеров, достал из портсигара папиросу и закурил, пуская клубы дыма в открытую форточку.

Потом позвонил дежурному по отделению и от него узнал, что начальник, не отдавая никаких распоряжений, уехал в министерство.

- Не нравится мне это, Егор Прохорович, - произнес он, кладя трубку. – Мы словно на пустынном острове посреди бушующего океана.