Шторм

Глава шестая. К чертовой матери такие подарки

Закат был ярким, с малиновыми разводами, окрасившими края дыр в разорванных ветром тучах. Ветер пел безнадежно печальную песню. На дне лодки, застрявшей среди волн, царили тишина и покой. Николь лежала на досках, цепляясь угасающим взглядом за разрывы в облаках. И безмолвие, и грядущую ночь она принимала как предвестников смерти. Сергей останется безнаказанным, а отец так никогда и не узнает правды. Сколько угодно можно обвинять жизнь в несправедливости – что ей до твоих мелочных обид? Она прошла, не оглянувшись. И все, что осталось - бросать ей в спину камни жалких оскорблений. Только мысленно. Потому что крикнуть Николь уж не могла –  чудовищно болело горло. Внутри все высохло. И жалкие капли влаги, которые девушка выжимала из мяса сырых рыб – солоноватые на вкус – лишь усиливали жажду.

Рядом с бортом плеснуло. Послышался шумный выдох, прервав размышления Николь о скорой смерти. Девушка нашла в себе силы подняться. Медленно, в несколько приемов она села, тяжело навалившись грудью на борт.

Он плыл рядом – если протянуть руку, можно коснуться влажного светлого черепа.

- Видишь, умираю, - скрипнула она и прерывисто вздохнула. Если бы могла, то закричала.

Ихтиандр смотрел на нее, не мигая.

- Спасибо, - прошептала она, - тебе. За все.

Безмолвный свидетель скрылся из глаз и вынырнул у кормы. Его огромная рука, перевитая жилами, вдруг потянулась из воды и вцепилась в борт узловатыми пальцами с устрашающей длины ногтями (когтями?).

Внезапно, впервые за все прошедшее время, у Николь мелькнула мысль: а не покончить ли со всем разом? Не проще ли перевалиться через борт и пойти ко дну? Сколько ей еще осталось мучиться – сутки, а то и двое. А так… Минута агонии – не слишком большая плата за вечный покой. Девушка подтянулась, пытаясь достать взглядом спасителя.

- Ты мне поможешь? – еле слышно шептала она. – Когда я… буду там. Ты не давай мне… хорошо? Сразу тащи вниз. Чем быстрее…

Приговор прозвучал. Осталось привести его в исполнение.

Николь привстала, цепляясь за борт. Это было не сложно – рухнуть в свинцовую тьму. Но, черт побери, мучительные сомнения охватили ее. Она догадывалась, что спустя минуту может передумать. И перед смертью слово «зачем?» будет биться в голове. Когда волны обожгут ее холодом, выбора не останется – у нее просто не хватит сил забраться назад.

Девушка тяжело дышала, пытаясь набрать в легкие больше воздуха. Голова пошла кругом. И уже не понимая, что делает, Николь стала падать за борт.

***

Дотошно, до рези в глазах, Влад обыскивал катамаран. Вдоль и поперек, и еще раз по диагонали. Он заглядывал в те места, где в принципе не могло поместиться ничего живого. Кроме крысы, да и та – только в разобранном виде.

Никого и ничего. Куда что подевалось и было ли?  После глубокого сна все случившееся в бухте стало казаться мороком. Влад пришел в себя как обычно: на дрейфующем судне, посреди морского простора. «Дикий» шел, монотонно вздымая оба корпуса над волнами. Спокойный, уверенный – во всяком случае, он знал больше капитана. Последнее, что он помнил – огромного голого мужика с головой, укрытой прозрачной слизью. Спрашивать «куда он делся?» было не у кого -  «паучки» молчали. Поэтому, прослонявшись до заката с молчаливым вопросом на губах, Влад решил сделать самое правильное: забить на все.

Он отправился спать с нехорошим предчувствием. И касалось оно двухлитровой бутыли с водой, той последней заначки, после которой начиналась дорога в Неизвестность. Сны Владу снились тревожные: он снова лежал на полу в казарме, укрытый десятком тел. Трепыхался, извивался и все никак не мог выбраться.

Влад проснулся от жажды. И одно то, что вместо обычного кофе, провоцирующего жажду, он мог предложить себе полстакана воды, усилило дурное настроение. Короче, явилось последним пластиковым кольцом, венчающим стержень детской пирамидки. Яростный, упорный, он занялся мелким ремонтом катамарана и успокоился лишь ближе к вечеру, когда, несмотря на тревожные знаки, удача ему улыбнулась. Да еще как – широко, открыто, во все свои …дцать два зуба.

Солнце валилось к горизонту, то ныряя, то проявляясь в разрывах плотных облаков. Прямо по курсу, протыкая мачтами низкое небо, обозначился парусник. Все еще ожидая подвоха, Влад, прижал к глазам бинокль,  напряженно всматриваясь в торговый флаг, реющий на ветру.  Но спокойствие пришло после того, как стало возможно разглядеть капитана двухмачтовика – старого знакомца, морского волка по кличке Тюлень. «Всё своё» - так называлось судно, оправдывая принцип владельца. «Всё своё ношу с собой» - вот, как звучала полная версия.

Морские бродяги, связанные одной общей тягой – ностальгией по морским просторам, не имеющим берегов, бывали разными. Одни постоянно обитали в порту приписки, и выходили под парусами лишь для того, чтобы поиметь свой гешефт. Иными словами, навариться на чужом горе – несчастье, неприятностях… От степени бедствия как раз и зависел навар. Но были и такие скитальцы, к коим Влад относил и себя, которые не видели себя на берегу. От долго сиденья в порту начинало зудеть под кожей. Обилие людей с их мелочными заботами раздражало. Хотелось остаться в одиночестве, затеряться под парусом где-то у южных островов, имея из собеседников один лишь Океан. Молчаливый, спокойный. Умеющий слушать так, как никто из живущих. Кто-то называл морских бродяг отшельниками, кто-то обвинял во всех смертных грехах вплоть до неприятия человечества. Некоторые придавали нежеланию жить среди толпы и вовсе ранг фобии, обзывая нехорошим словом «человекобоязнь».