Штурмуя небеса

Глава 16

30 января, 1943 год

Таня, развешивая листовки, переходила от одного столба к другому. Руки на морозе немного замерзли, но Таня терпела. Сзади слышалось тихое дыхание дяди Миши, от которого несло крепким табаком.

Макс уехал вместе с Йоахимом вчера вечером — их срочно вызвали в Германию. Вроде бы что-то случилось дома, поэтому поехали оба брата. Теперь Таня на пару дней была предоставлена сама себе — могла спокойно вместе с братом и Игорем заняться новыми поручениями Югова.

Занятия в студии Инны Мир прекратились с неделю назад — преподавательница распустила группу. Инна Игнатьевна сказала вообще больше не приходить сюда — чтоб немцы не поймали и насильно не увезли. Как потом Таня узнала по разговорам, балетмейстер Долинский пытался немцам подсказать, почувствовав, здесь что-то неладно. Но немцы ничего не успели ничего сделать — им было уже не до девушек из балетной студии.

С Колей Таня помирилась. После их небольшой ссоры он забежал к ней в бар, извинился, попросил быть осторожней и передал новости от мамы. А Таня сразу его простила еще в тот вечер. Она не могла злиться на него — Коля всего лишь заботился о своем младшей сестре. И она это прекрасно понимала, поэтому не стала растрачивать себя на глупую злость.

С Максом же у нее все было немного хуже, как казалось ей самой. После того, как он выдал ей, что чувствует, что она скрывает что-то от него, Таня не могла спокойно находиться рядом с ним. Она понимала, что нельзя вот так вот обманывать его — это слишком подло. Он слишком сильно любит ее, а Таня, пользуясь этим, аккуратно вытягивала из него нужную ей информацию. Ей было стыдно за себя и постоянно хотелось рассказать Максу всю правду. Но она не могла и поэтому тянула время объяснений до последнего. Но Макс жалел ее, сначала пропадая днями и ночами на аэродроме, а потом избавив от этого ужасного чувства, уехав на несколько дней вместе с братом, за что она ему была безумная благодарна.

Вместе с тем Таня заметила за собой, что стала волноваться за Макса. Если раньше она как-то не особо задумывалась над тем, какую работу он выполняет, то теперь, когда он, пропадая почти на неделю, возвращался к ней очень измученным и усталым, Таня стала беспокоиться за него. Ридель говорил, что летать становится труднее, так как в его периметре появились новые советские летчики, которые в разы сильнее и опытнее прежних. А он, который и до этого не желал убивать невиновных советских пилотов, теперь просто старался улетать от них, потому что эти напрямую стреляли в него.

— Понимаешь, — объяснял ей Макс, — я сажусь ему на хвост — позиция идеальная. И я должен атаковать его, но почему-то не могу нажать на кнопку, не могу… На меня кричат по рации, а я… А я даю ему уйти. Понимаешь?

— Если честно — нет, — вздыхала Таня, слушая его.

— Я так и понял, — он чуть улыбался и продолжал рассказывать: — Так вот, я дам ему уйти, хотя с легкостью мог сбить его, а он круг сделает, сзади зайдет и начнет обстреливать. Я чуть свой Юнкерс тогда не угробил, еле ушел и приземлился… Мне оберстлейтенант пообещал, что если еще раз такое повторится, то он меня на месяц от полетов отстранит…

— Танька, поторапливайся, — вырвав Таню из ее мыслей, проворчал дядя Миша, которому уже надоело слоняться по морозу.

— Дядь Миш, — произнесла она, оборачиваясь, — да вы идите. Мы сами тут справимся.

— Я лучше послежу. А то еще напоритесь на что…

Девушке почему-то не понравились эти слова дяди, но она не предала им значения, продолжив клеить листовки.

Когда все было закончено в этом квартале, все стали переходить к другим домам. Работать приходилось ночью — иначе можно было с легкостью попасться патрулю. Хотя, и ночью была такая вероятность, но так их всех хотя бы не так сильно видно — как говорится, ночью все кошки серы.

— Коль, как мама? — шепотом спросила Таня у брата, шагая рядом с ним.

— Так же, как и раньше, — ответил он, шмыгнув носом. — Работает, ругает немцев, которые работают вместе с ней. Ругает немецкого военного врача, что живет в соседней квартире. Он говорит по-русски, хотя и плохо. Часто приходит вечером домой угрюмый и пьет шнапс, а потом буянит полночи. В общем, все как и всегда.

— А про меня она что-нибудь говорит?

— Нет, но я вижу… вижу, что она постоянно думает о тебе. Глаза выдают всю правду… Вам бы помириться, Тань, а то только обе и страдаете от этого. Кстати! К нам недавно пришел один немец. Матери как раз не было, ушла на работу, а я спрятался, будто дома никого нет. А он оставил под окном сверток. В нем — рубашка, штаны, кусок мыла и булка хлеба — за работу. Мать потом пришла, попричитала и принялась стирать. И потом тот немец нет-нет да и стал приносить свою стирку. Я говорил маме, чтоб прекратила, а она — нет, на своем стоит, все равно стирает ему. Как будто эта булка хлеба нас спасет…

— Коль, пусть делает так, как считает правильным. Немцы после Сталинграда резко изменили свое поведение. Одни, наоборот, стали еще больше зверствовать, как бы мстя за своих, некоторые почувствовали, видимо, что настанет время и за все придется отвечать. Злые они сейчас… Не дай бог, он еще сделает что…

— Да знаю, Тань. Вот, кстати, еще что вспомнил. Светлана эта, соседка, что-то умом тронулась, и как начала недавно нести бред какой-то. «Это — культурная нация, они научат нас жить правильно», — говорила она. А воды же у нас нет, и ходить за ней была мука — очень уж далеко и холодно. Так один из солдат, что живут на последнем этаже, дает ей ведро и говорит, чтоб шла за водой. Она принесла. Ее еще раз послали и еще. Так Светка с утра до вечера таскала немцам воду. И потом больше никогда не говорила о них ничего хорошего, усвоила урок.