Сингапурский Гамбит

20. Печать смерти

- Имейте в виду — от исхода этого проклятого дела зависит моя карьера. Я сделал всё, что от меня зависит. Она — лучшая стенографистка Сингапура. Выцарапал её чудом. И если всё сорвётся — это конец моей карьере. Понимаете?

- Разумеется.

- А теперь я хочу, чтобы вы меня поняли получше. Я должен буду подать рапорт и останусь в должности ещё два дня. И этих двух дней мне хватит, чтобы исполнить долг офицера и джентльмена. И сообщить о том, кем вы являетесь на самом деле.

Кроу усмехнулся.

- Вы желаете раскрыть всем, что я — внешний глава Ордена Восточных Тамплиеров? Я вас разочарую — в этом нет никакой тайны. Так что говорите смело и хоть сейчас. Но помните - подобное презрение к сакральному может нанести вам большой урон, причём не только на астральном плане. К примеру, ни одна приличная масонская ложа не пожелает видеть вас среди братьевв. А это вредит карьере, особенно в Англии.

- Если меня вышвырнут из военной разведки,- Блэр не отводил взгляд,- то масонские ложи мне ничем не помогут. Что касается вас, то мне без разнице, на какой стороне света расположены ваши Тамплиеры. Зато я могу обнародовать состояние ваших финансов. Прямо сейчас у вас, боюсь, нет денег даже на то, чтобы позавтракать. И, если запустить положенный механизм, вы уже не сможете прятаться в Азии. Не думайте, что вас спасут какие-то связи в Адмиралтействе. О чём бы не мечталось аристократам, закон в Британской Империи — один на всех! И долговая тюрьма — одна на всех! Вы поедите прямиком в Лондон — и за государственный счёт!

Кроу посмотрел на лейтенанта с холодным презрением истинного джентльмена.

- Вы можете арестовать моё имущество,- произнёс сэр Саймон Алистер,- Мой костюм, котелок, носовые платки. Можете отправить меня обратно в Лондон. Можете бросить в каземат сингапурского форта и держать там, по соседству с несчастным Киёаки Ёсидой, как шпиона и потенциального государственного предступника, который чуть-чуть не уничтожил всю Англию. О, я уверен, у вас есть и такие полномочия. Но есть одна проблема, лейтенант Блэр. Всё это никак не поможет вам в раскрытии ни одного из дел, которыми вы опутаны. Пропажа Элбакяна, шпион в отеле, убийство де ла Торее, взрыв в соборе, похищение миссис Ферраз — это ведь звенья одной цепи. И это цепь держит вас, как дворового пса! Вы можете меня укусить, вы можете меня загрызть. Вы можете меня даже съесть! Но сбросить цепь вы не способны. Потому что вы — не маг, а всего лишь лейтенант военной разведки!

Теософское общество Сингапура готовилось к очередному выступлению Аваггду так тщательно, как если бы это был визит самого махатмы Кут Хуми.

Пол сверкал. Под старомодным сводчатым потолком не осталось ни паутинки. Мебель натёрли воском. И даже обои на стелах казались посвежевшими.

В курительнице дымились какие-то новые, незнакомые благовония. И казалось, что в соседней комнате разом раскрылось несколько тысяч незнакомых тропических цветов.

Публики намного больше. Ещё больше постояльцев из Бингли. Местные служащие высоких чинов, в жилетках и бородатые, как было модно в прошлом веке. Два капитана с судов, что как раз зашли в гавань. Малозаметный человечек в костюме, который успел обменяться парой слов с Блэром. Один из священников пострадавшего собора, - про него говорили, что он из иезуитов. Народу набралось так много, что пришлось отдолжить тростниковые кресла из соседнего кафе.

В тяжеленном кресле с медными гвоздиками, точь-в-точь такими, какие были на памятном саквояже, сидел тощий китаец. Перед ним на столике — два репортёрских блокнота и целая горка образцово наточенных карандашей. Китаец смотрит только на блокноты. Он привык полагаться на уши больше, чем на гранаты.

Лобсан стоял возле выхода и внимательно осматривал собравшихся. Потом осторожно двинулся через толпу. Тибетского монаха пропускали.

В соседней комнате за ширмой подбирали наряд Аваггду. Было видно, как за ширмой переступают её ноги в новеньких туфлях.

Уже одетый, с цветком жёлтого гамамелиса в петлице, Гвион опирался об косяк и откровенно скучал. Отмытые и рассчёсанные до блеска волоса сверкали, как на рекламном проспекте.

Монах выставил ладонь. Гвион усмехнулся и ткнул в неё мизинцем. И они отошли в главную комнату, бесшумно ступая по мягким коврам.

- Я ждал,- сказал Гвион,- я так ждал новых инструкций.

- У них снова нет для тебя роли?

- Я должен стоять и смотреть. Если не рехнусь от скуки.

- Большой пророчество написал?

- Шесть штук по четыре страницы. Сестрёнка чуть не умерла, пока заучивалась.

- Молодец. О сесетрёнке надо заботиться.

Гвион хихикнул.

- Когда я дам сигнал, ты отойдёшь ко мне. Если спросят, скажешь, что идёшь магическую печать. Они не решат

- А что мне потом тёте Керридвен сказать?

- Скажешь, что тебе приспичило. И что нельзя говорить про отхожие места посередине пророчества.

Гвиону вспомнилось, как давно, когда они были ещё в Каире, он читал английский перевод одной немецкой поэмы. Там тоже было пророчество, увенчанное ночным горшком. Сама поэма не запомнилась,- наверное, потому что классическая. А вот ночной горшок плотно запал в памяти.

- Тётушка Керридвен всё равно будет недовольна.

- Ну и что? Она у тебя и так всегда и всем недовольна.

- Соглашусь. Всё, пора.

Гвион занял своё место. Монах отошёл в конец комнаты, к выходу.

Ударил гонг и явилась Аваггду.

Она шла медленно, словно античный трагик на котурнах. Длинное платье было расшито звёздами, а скрытое венецианской маской лицо венчала шипастая диадема. Такую корону носила сумрачная древнегреческая Геката, таинственная богиня лунного света, а в наши дни её можно увидеть на Статуе Свободы.

Аваггду села. Было видно, как прыгает её взгляд. Гвион спохвотился и пододвинул лампу. Теперь она светила в лицо зрителям, а Агата осталась в тени.