Сказ о двух птицах

Глава 9

Купальские ночи, о дивные купальские ночи! Костры, языками пламени лобзающие небо; девичьи песни, звучащие, кажется, изо всех закоулков; душистые цветочные венки, плывущие по воде. Все это Ивана Купала. Цветные, самые нарядные сарафаны на девках, подпоясанные вышитыми поясами красные рубахи на парнях — все это купальские ночи.
Сотни лет назад, когда пришло на земли их христианство, многие витязи крестились, но не от того, что уверовали в византийского бога. Тогда еще слабо отделялась Священная Дубрава от мира простых людей, и ходить язычником при новом порядке стало опасно для жизни. Но шли года, старые обычаи не забывались, к ним прибавлялись новые православные, и теперь праздничный календарь Яриловых витязей больше походил на солянку — и Ивана Купала, и всевозможные Спасы мирно соседствовали в одном месяце. Ныне же, когда даже самый целеустремленный человек из современного мира постарается отыскать хоть захудалую деревеньку Яриловых витязей, его будет ждать провал. И не в том дело, что понапрятаны села и города по непроходимым лесам, но вот отчего так — предпочитали молчать и детям не рассказывать.
И вот наступили Купальские ночи. С содроганием в сердце ждала их Лада, ведь на третью должно было исполнится ей осьмнадцать, а там уж и сватовство не за горами.
Запылали костры, девки, взяв под руки красавцев-ратников, прыгали через огонь, пощипывающий босые пятки. Ясно светили звезды, рассыпанные по небосводу словно жемчуга по парче. Лада впервые не радовалась празднику, только хмуро поглядывала на подружек, которые, хихикая, прятались с ратниками по кустам. В том не было греха, ведь таков обычай Купальской ночи.
Вокруг самой Лады вился Лихой, наряженный, как на войну — не просто в рубахе, а в кольчуге, сверкающей в отблесках костра, дорогих сапогах из красной кожи, на поясе у него был прикреплен меч в ножнах, а алый плащ за плечами походил на крылья. Ратные посмеивались над ним — эк вырядился — а девки наоборот, так и ластились.
Наконец, когда начались прыжки через костер, он подошел к Ладе вплотную и подал свою руку. Остальные заулюлюкали, засвистели, и Ладе ничего другого не оставалось, как вложить в его крупную ладонь свою.
Босые ноги лизнуло жаркое пламя, но не опалило их, а только пощекотало. Лада внимательно посмотрела на Лихого, даже не шелохнувшегося после завершения прыжка: по лбу его скатились соленые бусинки пота. Заметив ее взгляд, он весь вытянулся, выпрямился и, не забыв улыбнуться, все так же под руку повел ее от костра.
Ах, эти дивные купальские ночи! Под конец первой Лада смотрела на Лихого уже совсем другими глазами: дым костра заволок его лицо, оставив только улыбку — дружелюбную, лучезарную. Голова кружилась, затуманился взор, и ничего уж более не существовало. Как что-то невыносимо далекое слышался ей шорох травы под собственными ногами, а ветви молодых деревьев, цепляющиеся за волосы, казались нереальными.
И вот она уж стоит, прижимаясь руками к холодному металлу кольчужных колец; дыхание Лихого совсем рядом, где-то над ухом, такое теплое, живое. Прикрыв глаза, Лада приподняла голову — все ее существо, одурманенное колдовством Купальских ночей, тянулось к нему, а почему — не ведомо.
Шероховатые губы коснулись кожи у виска — мягкий, легкий поцелуй мужчины, ставящего свой знак на пришедшейся по нраву девице, будто говорящий: «Она моя отныне и во веки веков». Лада только крепче сжала ладони на руках, удерживающих ее за талию, и прошептала в исступлении:
— Терн…
Руки вдруг стиснули ребра на одно лишь мгновение, но этого мгновенья хватило, чтобы туман рассеялся, а дымка с лица пропала. Теперь Лада видела не острый подбородок, а округлые скулы, не светлые голубые глаза, а цвета ореховой скорлупы, теплые, но чужие. И вместе с осознанием происходящего пришел страх, но не перед Лихим — всем известно, что даже в Купальские ночи нельзя требовать проявлений любви насильно — а перед теми вещами, которые она сама могла натворить.
— Пусти, — тихо, почти шепотом попросила Лада, отстраняясь, но не до конца — мешали покоящиеся на ее талии руки. — Пожалуйста, пусти.
— Ты чего, Лада? — только и смог пробормотать Лихой, растерявшийся от такой резкой смены эмоций. То обнимает, то гонит. — Я ж ничего дурного. Сваты уж ждут, все серьезно. Не пугайся, — и он только крепче обвил руками ее стан.
Но слова его не подействовали: Лада рванулась что есть мочи и припустила подальше от костров, подбирая подол сарафана. Ее била нещадная дрожь, а сердце, словно дикий зверь, угодивший в клетку, стучало в груди. Голоса пришедших на гулянье затихали и вскоре стали вовсе не слышны — только тогда Лада остановилась.
Прижавшись спиной к дереву, она прикрыла глаза ладонями и беззвучно заплакала от стыда и отвращения к самой себе. Будто и не она вовсе пошла с Лихим в кустах миловаться! Глупая, ветреная!
А дым костра, в котором горели волшебные травы, понемногу таял к рассвету.

***
Снова на их пути начался лес — у Терна даже сложилось такое впечатление, будто вся Земля состоит из рощ и небольшой толики воды.
Гостомысл когда-то твердил ему, что все в этом мире непостоянно, что за каждой горкой таится яма, и за каждым падением будет взлет. То была мудрая наука, но то ли Терн еще не готов был ее постигнуть, то ли подходила она только почтенным старцам вроде Гостомысла. В общем, настроение упало настолько, что никаким подъемом и не пахло.
Особенно удручала тишина: Яромир, нахмурившись, как грозовая туча, молчал, при этом шагая так широко, что за ним с трудом выходило поспевать. В конце концов Терн не утерпел — он уже начал чувствовать, как колет в правом боку — и обратился к нему:
— Ты б того… помедленнее шел. А то не угонишься!
И только он это сказал, как налетел на яромирову спину. Сам Яромир, постояв так с несколько секунд, посмотрел на Терна через плечо и насмешливо спросил:
— Как же это ты не поспеваешь? От кочевников драпал знатно! А-а-а, я ведь позабыл — ты ж ноги себе в кровь стер.
И он снова, правда, помедленнее, зашагал вперед, не забывая сверяться с компасом.
Будь сейчас рядом кто-нибудь из тех, кто знал Яромира с детства, растолковали бы Терну что к чему. Мол, он парень хоть вспыльчивый, но отходчивый, так что остынет. Щук бы только покачал головой да прибавил: «Эх, глупые вы, травники. Не то что других — самих себя не понимаете». Только никого кроме них двоих в целом лесу не был.
Шептались меж собой деревья: «Путники! Путники!» — будто бы в последний раз видели они человека десятки лет назад. А черные вороны, взмахивая тяжелыми крыльями, кричали: «Идут, идут, идут!» — словно тоже давно не видали живых людей. Чаща сгущалась, и казалось, что они сбились с пути, но по компасу все было верно.
Мрачность леса давила на Терна каменной плитой и, не выдержав нагнетающего молчания, он воскликнул:
— Да полно тебе! Хватит дуться! — и тут же осекся, потому что Яромир повернулся, и стало видно выражение его лица — настороженное, как у охотничьего пса, выискивающего дичь.
— Здесь кто-то еще бродит, — хмуря брови, он оглянулся вокруг. — Разве не слышишь?
Терн, честно признаться, ничего не слышал, только птичьи голоса да шелест травы.
— Да ничего вроде… — но Яромир резко перебил его, махнув рукой куда-то в сторону:
— Вон там! Человек, будто бы крадется!
И он, не дожидаясь, пока незнакомец скроется или выйдет к ним, сам побрел на едва уловимый звук. Раздвигая руками сучковатые ветви, Терн изо всех сил старался не отстать. Выросший среди городских закоулков и лабиринтов, Яромир, словно кошка, наклонялся и легко подстраивался под тернистые тропы, а вот Терн, всю жизнь проведя в землянке, так и не научился быстро передвигаться по лесу. Ведь Шепчущая Роща только так называется — на самом деле это сплошные поляны и болота вперемежку с низкими деревцами. И имя она свое получила за лесок на островке посреди топей, где издавна проводились обряды и ритуалы.
Наконец сквозь решето веток Терн увидел, что Яромир остановился. Тогда он сделал еще несколько шагов вперед и очутился на небольшой полянке, с одной стороны которой высились холмы да пригорки, поросшие колючей облепихой.
Подойдя сзади к Яромиру и все еще пытаясь отдышаться, Терн, не справившийся еще с одышкой, оперся ему о плечо и сказал:
— Ну ты мастер бегать!
И только после он заметил, что на поляне они не одни — у пригорка, под кустом ольхи, сидел человек в потрепанной одежде. На плече у него сидел ловчий сокол, внимательно наблюдавший за незнакомцами — вдруг придется защитить своего владельца? А вот сам хозяин птицы будто и не заметил присутствия чужих.
Сокол вдруг сорвался с места и так низко пролетел у Терна над головой, что тот вскрикнул, почувствовав коснувшиеся волос острые когти. Только тогда человек поднял голову — глаза его казались почти прозрачными.
— Я его где-то видел, — пробормотал Терн, приглаживая взлохмаченные волосы.
Но Яромир уже не слушал его: он медленно шагал вперед, прямо к человеку и, остановившись от него в нескольких шагах, громко поприветствовал:
— Мир тебе по дороге, почтенный калика.
Человек улыбнулся, и только тогда Терн понял, где видел его раньше — на пиру в Священной Дубраве.
— И тебе доброго пути, царевич Яромир, — тем временем ответил калика. Над верхушками деревьев взвился сокол, закружил над поляной и опустился хозяину на плечо. Калика, не поворачивая головы, погладил птицу пальцем и, как бы про между прочим проговорил:
— Значит, услышал ты мое предостережение, Яромир? Не зря я две седмицы к Священной Дубраве топал.
Сокол снова сорвался с насиженного места, но в этот раз, взвившись над поляной, приземлился он на плечо к Терну. Тот ошарашенно глядел на птицу, не зная, как повести себя дальше и не смея шелохнуться: соколиные когти легко могут выцарапать человеку глаза.
Желтые соколиные очи взирали на него со стойкой внимательность с минуту; наглядевшись, сокол повернул голову в сторону хозяина и что-то вскрикнул на своем языке. И то ли калика просто был рад знать, что его сокол рядом, то ли и правда умел понимать птичий язык, но тем не менее он вдруг довольно улыбнулся:
— Хорош спутник, которого ты выбрал, — снова обратился он к Яромиру. — Но не смей вершить то, что задумал — последние шаги по этой дороге вы должны сделать вместе. А теперь помоги-ка мне встать.
Яромир подал ему руку, и калика, опершись на нее, поднялся на ноги. И сокол, словно собака-поводырь, взвился и полетел чуть впереди своего хозяина. Молча переглядываясь, Яромир с Терном последовали за ним.