Сказка о яблоках, птицах, кольце, смелости и смерти

Размер шрифта: - +

Во саду ли...

Они шли долго — Лина стала волноваться, что впереди еще не один день пути. Миновали несколько деревушек. Город, по словам Эвана, обошли стороной. Солнце стало клониться к западу, когда они вышли к ручью, очень живописно бежавшему с небольшой горки.
— Все, привал. В сад пойдешь, когда стемнеет.
— Когда стемнеет? Сад? — озираясь, переспросила Лина.
— Когда стемнеет, садись уж, — Эван снял с себя плащ и расстелил на траве. — Или ты предпочитаешь лезть в чужие владения посреди бела дня?
— Чужие?
— Ох ты боже мой, святая простота, — рассмеялся Эван. — Конечно чужие, у волшебных штук всегда есть хозяин, или, на худой конец, сторож. Ты вообще сказки в детстве читала?
— Читала. Но это же сказки, а тут... 
— А тут суровая реальность. Но факт остается фактом: хозяин есть, и в восторге от вторжения не будет. Поэтому ты тихонько войдешь в сад там, где я покажу и... 
— Но где сад-то? — снова перебила Эвана Лина.
— Под твоим носом, за ручьем, — кивнул Эван.
— Но я думала... все будет иначе.
Лина думала, что они придут в город или в какое-то имение и попросят яблоки, или сорвут их в ничейном саду.
— Но все именно так: вот там — сад, в саду яблоки. Пойдешь по тропинке: я покажу. Как увидишь яблоки (у них словно тусклая лампочка внутри светится) — значит, твои. Не зарывайся, возьми три штуки и бегом по тропинке обратно. Никакой самодеятельности, понятно? Я помочь, даже если захочу, не смогу.
Лина кивнула:
— А если попросить?
— Не советую. Есть хочешь? — Эван достал из заплечной сумки бутерброды, завернутые в бумагу, бутылку сока из ягод. — Как же я люблю Агату, — один бутерброд он взял себе, другой отдал Лине.
«Катись яблочко, да...» 
— Может, сейчас? — за последний час она спрашивала Эвана уже раз десятый.
— Я скажу, — отвечал он спокойно.
Они сидели, прислонясь спиной к стволу дерева. Эван дремал, Лина представляла, как вернется домой.
«Ничего, — уговаривала она себя, — скоро уже все будет позади. Почти. Еще будет дорога домой, но... главное яблоки будут у меня».
— Ты все помнишь? — спросил Эван.
— Да. Иду по тропинке, с нее не схожу. Срываю три яблока и бегом обратно. Все просто.
— Вот именно. И постарайся не усложнять, — он встал, протянул руку и помог подняться. — Вперед!
Они подошли к ручью и Эван показал тропинку.
— Она мерцает? — удивилась Лина. — Или мне хочется, чтобы она мерцала?
— Иногда это одно и тоже. Иди же, я тебе там не помощник.
Она кивнула, перепрыгнула через ручей, чуть не свалилась, обозвала себя мысленно «неуклюжей курицей», оглянулась и, смущенно улыбаясь, помахала Эвану рукой.
Она боялась, что тропинка может потеряться или разветвиться, и будет она стоять на развилке, как витязь на распутье. Но тропинка вела уверенно, мягко мерцая в сгущающихся сумерках. Лина внимательно смотрела по сторонам, опасаясь пропустить заветную яблоню. Теперь она понимала, что вокруг действительно сад, а точнее — как это называется? — английский парк? Беспорядок, в котором росли деревья был нарочито художественный, на дорожках ни листика, ни сломанной ветки. 
Яблони Лина увидела, когда уже была готова повернуть назад: ей показалось, что она все-таки умудрилась заблудиться. Три яблони стояли чуть сбоку от тропинки, склоняясь кронами друг к другу, но только на одной яблоки тускло светились, словно в них поселились светлячки.
Воровато оглянувшись, Лина на цыпочках то бегом, то крадучись добралась до ближайшей яблони. Золотые яблоки росли высоко, а листья, казавшиеся в сумерках серебряными, шептали: «Не трогай нас, не трогай!» 
— Мне очень надо, очень, — прошептала Лина. Она попыталась сорвать яблоко, но оно не поддавалось, словно дерево не хотело отдавать его. Листья шумели, и в их шелесте сперва еле заметно, а потом все сильнее и явственнее зазвучала мелодия, настолько грустная, что у Лины выступили на глазах слезы. Ей чудился голос, самый прекрасный, какой можно только вообразить, он пел на незнакомом языке, но было понятно, что его песня о разлуке и о встрече, которая грезится, но никогда не становится явью... 
А потом оказалось, что Лина стоит в комнате, освещенной тысячью свечей, а напротив нее, на изящном стульчике сидит... чудовище. Больше всего чудовище смахивало на огромного персидского кота: все тело и морда его были покрыты нежной белой шерстью, на ушах, торчащих вверх, красовалось по красному бантику, шею и грудь украшала черная манишка. И морда была похожа на кошачью, если бы не слишком большие глаза, почти отсутствующий нос и жуткие клыки, напоминавшие небольшие кинжалы. В лапах с чрезмерно длинными пальцами, покрытыми тонким мехом, чудище держало обыкновенную шестиструнную гитару. И это отчего-то казалось страшнее всего.
— А-а-а, — попыталась закричать Лина, но вышло как-то очень неубедительно и хрипло.
Чудовище вздрогнуло и произнесло: «Эта страшила еще и орет!»
Лина сразу узнала голос: именно он пел удивительную песню в саду, именно он зачаровал ее настолько что она... Лина потерла виски и, старательно косясь в угол комнаты, сказала:
— Простите, вы, наверное, хозяин? Ну, в смысле яблок? Да?
— А вы, наверное, воришка? Ну, в смысле яблок? Да? — передразнило ее чудовище. — Как же мне это надоело! — добавило, отставляя гитару в сторону. — И ведь взяли бы одно, ну ладно — три, но нет, норовят газоны потоптать, яблоки все оборвать. Хорошо, еще пикники не устраивают… Ну, а кто сказал, что скоро и такого не будет? — ворчало чудовище, устраиваясь на явно маленьком для него стуле поудобнее. — И что же с тобой делать?
— Простите меня, — покаянно сказала Лина, — но я только три. У меня папа... я… я должна была попросить или купить, но я... Я только три... 
— Три? — чудище подошло к ее сумке и стало вытряхивать из нее… яблоки. Один, два... десять... двадцать. Непонятно было, как они только уместились там.
— Я ничего не понимаю, — потрясенно повторяла Лина, — ничего не понимаю, — подняла глаза на чудище. По его морде разобрать, что оно думает, а тем более чувствует, было совершенно невозможно.
— Воровка и лгунья! — чудище устало вздохнуло и повторило: — Что ж с тобой делать? — обессиленно опустилось на стул и подперло лапой морду.
— Я не знаю, как все эти яблоки у меня оказалась. Мне нужно всего три, и я... — Лина гордо вздернул подбородок, — и я могу дать клятву чем угодно: если вы меня отпустите, чтобы я отнесла их папе, то я... Я вернусь!
— Опять? — глаза чудовища стали еще больше. — Зачем?
— Как — зачем? В сказках, это… всегда… — запинаясь, сказала Лина. — Ну, там отпускают... А она потом назад... 
— Я не читаю ваших дурацких сказок, — чудовище встало со стула и стало ходить по комнате. — Я люблю покой и одиночество, покой и одиночество, я терпеть не могу гостей! Зачем ты мне сдалась? Смотреть на твое уродство и радоваться, что я не такой? Вернется она! Не было печали!
— Я… вы что... меня... убьете? — последнее слово Лина прошептала. 
Чудище остановился, подошел к ней поближе, обошел, фыркнул:
— Еще прелестнее! На что мне твое уродское мертвое тело? Возись с ним... 
— Но что тогда? — в голову приходили идеи одна страшнее другой.
— Тогда? Тогда... 
Лина всхлипнула:
— Понимаете, папа умрет, а если я не приду... то они, мама... 
— Помолчи! — рявкнуло чудовище и посмотрело в окно. — Вот что. Найди и принеси мне двух птичек. Двух хороших золотых птичек. Принесешь — получишь яблоки. Поняла?
Лина кивнула.
— Тогда вон отсюда! — гаркнуло чудище и махнуло лапой. Лину закружило и потащило по коридорам, лестницам, тропинкам сада, к ручью. Остановилась она как раз посередине ручья и заревела, глядя на свои промокшие ноги.



Лина Пален

Отредактировано: 03.10.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться