Скользящие. В погоне за Тайной

Размер шрифта: - +

10

Неизвестно, что бы произошло, если бы Карина не проиграла Олимпиаду. Но она упала во время обязательной программы и сделала одну маленькую, но серьезную ошибку в вольной, отбросившие шансы Волжской на медаль в недостижимые дали. Мир взорвался вокруг Бэя сообщениями от родственников и друзей. Звонками Кайта, требующего от друга участия и поддержки. А потом был звонок Таши.
Улыбчивый Дракон плакал в трубку. Рыдания неслись сквозь океан и лишали Кобейна слов, заставляли сердце сжиматься от жалости и сопереживать.
– Ты видел, как она танцевала умирающего лебедя? Бэй! Она умирала на льду от боли. И не только. Она умирала от страха, что теряет тебя. Что между вами происходит? Умоляю, подхвати ее, иначе она сорвется, – быстро говорила Таша между рыданиями. – Ты же будешь встречать нас послезавтра в аэропорту? Бэй?
– Да, Таша, буду. Обязательно буду. 
Перед глазами Кобейна на исчерканном коньками льду скользила Карина в черном платье, легкая, воздушная, теряющая с каждым па танца частичку себя, пока ее стройная фигура не замерла, став похожей на сломанную фарфоровую статуэтку. Танец Волжской в заключительном шоу был настолько сильным и впечатляющим, что зрители встали со своих мест. Камеры показывали людей, смахивающих с лиц слезы. Перед ними была фигуристка, достойная главного приза, но потерявшая шанс и, похоже, надежду, что когда-нибудь сможет завоевать медаль Олимпиады. Умирающий лебедь прощался с мечтой, и что-то надломилось в душе Бэя, выпустив напряжение последних недель, примирив его с самим собой и со своей жизнью. Поддержать свою женщину, окружить ее теплом и заботой стало важнее собственных душевных метаний. Как он мог сомневаться в том, кто ему дороже? Поэтому Кобейн приехал встречать Волжских в аэропорт Мюнхена, впервые не прячась от поклонников фигуристки, с телефонами ожидавших ее прилета. У него в руках был букет белых роз, на лице светилась улыбка искренней радости, которая стерла напряжение с лица Карины и вернула блеск ее глазам. 
Из аэропорта встречающие и вернувшиеся поехали в дом Волжских, и Бэй не смог уйти. Потом остался еще на один день. Потом прошла неделя. Он съездил за некоторыми вещами в Брюссель и снова вернулся. 
Сестры Волжские не отпустили его, ни разу не попросив остаться.
От обеих исходила такая искренняя радость оттого, что он был рядом, что Кобейну было тепло и комфортно. Иногда он задавался вопросами, кто кому помогает и кому из них важнее вернуть душевный покой? Ему? Или Карине? Или ее сестре? 
Комнаты сестер находились в разных сторонах просторного дома, так что даже Бэй, привыкший жить один, не испытывал неудобств, и ему была приятна организованная суета дома Волжских.
Уже на следующий день после возращения сестер из Канады, появился Курт и, увидев Бэя, позвал на тренировки. В совершенствовании паркура больше не было необходимости, но Кобейн с энтузиазмом включился в занятия, замечая, что легко увеличил нагрузки и даже заработал задумчивый взгляд Фримана и завистливые перешептывания некоторых ребят, когда уже через неделю на маленьких пробных трассах стал приходить одним из первых. 
– Признайся, ты занимался. Все это время активно занимался, – настаивал Лис, еще более раздражительно реагируя на присутствие Чужака, как ребята называли между собой Кобейна. Фриман был недоволен прозвищем, но правила группы не запрещали выбор имен, если они всех устраивали, а Кобейн не возражал. Какая разница? Не сурок, не куница, и то хорошо.
– Занимался, – согласился он, решив, что ложь будет более удобным объяснением тому, чему он сам не мог придумать объяснений. 
Но факт оставался фактом – его физическая форма резко улучшилась. Заметно это было не только на паркуре. Когда объявился Кардинал, настойчиво предлагая приехать в Нидершерли, чтобы якобы проверить, как восстановились после перелома кости руки, Бэй догадался, что кто-то из его тренеров, скорее всего, Барт, докладывает герцогу об успехах подопечного. Можно было, даже нужно было отказаться, но Ван Дорн обещал приехать в ближайшее время.

После того как Кобейн был допущен Ташей в семью, он получил доступ к спортивным планам фигуристки на будущее и узнал, что следующей Олимпиады не будет. Старая травма бедра все больше напоминала о себе, и Карина устала терпеть постоянные боли – кроме бедра, было еще плечо, спина, колени. Карина и раньше иногда постанывала во сне, но после возвращения с Олимпиады ее состояние ухудшилось. Несмотря на сильные обезболивающие и противовоспалительные, она с трудом засыпала по ночам и прятала слезы после ежедневных разминок и физиотерапии. Казалось, что виной было не только падение. Осознав, что олимпийской медали в ее карьере не случится, фигуристка лишилась сил и желания сопротивляться. В карих глазах поселилась тоска. Только рядом с Бэем на лицо Карины возвращалась искренняя улыбка. Так что его внимание и забота стали главными лекарствами. И Кобейн старательно раздавал пилюли разного цвета и разного свойства. Увозил девушку на выходные в горы и на озера, чтобы часами наслаждаться природой, водил в кино и рестораны, а уезжая по делам, оставлял в доме в разных местах записки с глупыми, но теплыми словами. 
Временно работая из Мюнхена, Бэй взял себе парочку мелких дел. Поиск камней Гашика не продвигался, полиция тоже пока топталась на месте. Лучше обстояло дело со Срайтнером, как обозвал загадку пропавшей картины Кайт. Бэй был уверен в том, что картину подменила молодая мачеха пострадавшей, чтобы скрыть крупную растрату из семейного бюджета. Оставалось вынудить женщину признаться в связи с художником, от большой любви решившимся на подделку, и можно было закрывать дело. 
Пока Карина собиралась в Италию, Бэй поискал и быстро нашел сбежавшую из дома дочь крупного банкира. Чтобы вразумить девчонку и заставить вернуться к отцу, хватило информации о том, что полиция разыскивает участников акции Гринписа, вылившейся в акт вандализма. Прежде чем отправиться домой, разъяренная девица успела расцарапать Бэю руки и щеку и порвать новую рубашку. Растерзанный вид детектива, когда он вернулся из Лондона в дом Волжских, привел сестер в восторг, вызвав у них желание поиграть в больницу. Карина лечила царапины Кобейна, как боевые раны, и в ее взгляде оставалось меньше тоски, привезенной с Олимпиады. Через месяц почти семейной жизни она вернулась к соревнованиям, а частный детектив – в Брюссель. Как в самом начале их отношений, встречи стали происходить в разных городах. Короткие, яркие, украшенные иллюминацией и историями разных городов, они расставляли все на свои места. Девушка с серыми глазами все дальше исчезала в прошлом, а чувства, связанные с ней, начинали казаться Кобейну чужими. 
Оттягивая посещение Нидершерли, он придумывал причины для встречи с Кардиналом, когда Анджи сам нашел их, прислав сообщение, что в конце марта будет проездом в Амстердаме и предлагает Кобейну и его девушке присоединиться к нему на ужин в Эксельсиоре.
На цветочных полях уже протянулись яркие ленты гиацинтов, а вдоль дорог вытягивались к серому небу желтоголовые солдаты-нарциссы. Вместо букета Кобейн подарил своей девушке целый парк первоцветов. Пришлось, правда, посоветоваться с матерью, как не задохнуться в цветочном раю от многочисленных туристов. Бэй привез Карину в Кеукенхоф* во второй половине дня, когда вереницы посетителей потянулись к экскурсионным автобусам, заводившим моторы на стоянках. Через час выстуженный промозглым ветром парк принадлежал только им двоим. Еще было слишком рано для ярких и сочных тюльпановых композиций, в грунте цвели гиацинты, подснежники, незабудки, фиалки и еще какие-то нежные первоцветы, названий которых Бэй даже не пытался запомнить. Голые деревья с крохотными листочками добавляли хрупкости призрачному миру, Кобейн достал фотоаппарат и стал снимать Карину, используя резкие линии и грани света, размазывая кадры широкой диафрагмой и дрожащим полотном вечернего тумана, впервые не преследуя контрасты.



JulyChu

Отредактировано: 20.10.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться