Слёзы чёрной вдовы

Размер шрифта: - +

Глава XIII

Невесту звали Дашенькой. Ее так и представили при встрече – «Дашенька». Это было тихое, молчаливое создание лет семнадцати с прозрачной, болезненно-белой кожей, будто не знавшей никогда лучей солнца. При взгляде на нее Кошкину подумалось, что, если Раскатова стала «мышкой», лишь когда ее загнали в угол, то эта «мышкой» родилась и, вероятно, будет ею до конца жизни.

Впрочем, Платон Алексеевич ни в чем не обманул, Дашенька была доброй, милой и славной. Красавицей с выразительными темными и невероятно печальными глазами. Хотя Дашенька подняла эти глаза от пола раза два за весь вечер, а в основном, сжавшись в комок, стояла за плечом своей тетки, Авдотьи Григорьевны, грузной и суровой дамы лет тридцати пяти.

Дом и принадлежал Авдотье Григорьевне, вдовой генеральше, которая, как она особенно подчеркнула раз пять, «взяла к себе племянницу из доброты своей, покуда все кто ни попадя этой добротою пользуются». На деле же, как убедился Кошкин, два часа просидев с ними в гостиной, Дашенька была в этом доме чем-то средним между бесплатной гувернанткой для детей Авдотьи Григорьевны и ее бессловесной компаньонкой, которой сказать можно что угодно, не опасаясь услышать и слова поперек.

—  Так у вас, monsieur Кошкин, дворянство, выходит, только личное? – констатировала Авдотья Григорьевна, оценивая его взглядом с головы до ног. Матушку и Варю, сидевших подле Кошкина, она не удосужила и таким взглядом.

—  Виноват, сударыня… - изобразил раскаяние Кошкин.

Чем дольше он сидел в этой гостиной, тем яснее для себя понимал: никакой свадьбы не будет. Размечтался. Никогда ему не следует забывать, кто он таков и откуда вышел. И если уж искать невесту, то ровню себе. А эта Дашенька была самой что ни на есть барышней – разговоры с нею нужно будет вести умные, чего он не умеет, и слова говорить красивые, которых он не знает.

И называть ее, очевидно, придется Дашенькой, а Кошкину плеваться хотелось от этих чудовищных уменьшительно-ласкательных слов. Он все не мог уразуметь, отчего девицы так любят коверкать нормальные человеческие имена?!

И сейчас эта Дашенька тиха и бледна, должно быть, из-за страха, что такое неотесанное чудовище, как он, и впрямь поведет ее под венец…

«Не бойся, Дашенька, - так и хотелось Кошкину подбодрить ее, - и даром ты мне не нужна, а со своею теткою и подавно».

Да и, в конце концов, он ведь не свататься приехал, а лишь в гости. Два часа позора – и он свободен. Зато Платону Алексеевичу не в чем будет его упрекнуть: он ведь попытался.

—  …и на детей ваших никои привилегии не распространяются… - вслух рассуждала, меж тем, Авдотья Григорьевна. – Ну что ж… так ведь и Дашенька у нас только по батюшке, моему брату, принадлежит к благородному сословию. Ох, уж уговаривали мы его, уговаривали в свое время – нет, все равно женился на бескультурной мещанке. Может, если б пожил братец подольше, и вышел бы из Дашеньки толк, а так… - она презрительно поджала губы, - поговорка есть, знаете: можно девку забрать из села, а село из девки – никогда. Дашенька, ну что ты молчишь, как в рот воды набрала?! Скажи что-нибудь, не то гости подумают, что ты еще и немая!

И Дашенька, так и не посмев поднять глаза, принялась дрожащим, то и дело срывающимся на шепот голоском, рассказывать, какая хорошая сегодня погода.

Кошкин и рад был бы поговорить с девицей, но та со своей погодою будто зазубренный урок отвечала, а стоило ему попытаться поддержать беседу, так она и вовсе растерялась, побледнела пуще прежнего и умолкала. Еще и тетка поминутно шпыняла ее:

—  Дашенька, что ты мямлишь, когда с тобою разговаривают!

—  Дашенька, ты в окно-то выгляни: что ж «хорошая погода», когда духота такая стоит!

—  Дашенька, сядь ровно, не горбись!

Кошкин отметил, что и Варя при тех словах тотчас выпрямилась, как ужаленная. Сестрица, была не робкого десятка, но и та дичилась грозной генеральши. В гостиной она не обронила ни слова, кажется, боясь вздохнуть лишний раз. Только смотрела на Дашеньку с такой жалостью, что к концу визита это уже становилось неприличным.

Генеральша как раз снова выговаривала что-то Дашеньке, думая, наверное, что ее никто не слышит, когда в гостиную протиснулся вымуштрованный слуга. Хозяйка весь дом держала в  ежовых рукавицах, потому как слуга, здоровый детина, аж вспотел от страха, когда посмел заговорить с нею:

 —  Простите великодушно, барыня… - и тут почему-то повернулся к Кошкину: - Его благородию письмо принесли и внизу дожидаются ответа.

«Девятов! – подпрыгнул от неожиданности Кошкин еще до того, как взял записку в руки. – И тут от него покоя нет…»

А записка действительно была от Девятова – его каллиграфическим, в завитках, будто любовное послание, почерком было выведено всего два слова: «Гриневского убили».

* * *

С хозяйкой дома и ее племянницей Кошкин прощался наскоро, не помня толком, что говорил. Уловил лишь, что генеральша до крайности озадачена таким неучтивым поведением, но ему было уж не до приличий. Да и покидал он дом с твердым намерением никогда сюда не возвращаться. Понадеялся, что хоть матушка и Варя останутся на ужин, но те столь резво подскочили и принялись собираться, что невозможно было не понять, что и они не горят желанием породниться с Сусловыми.

Девятова Кошкин застал у ворот, мечтательно глядящего вслед двум гимназисткам.

—  Хороши… - поделился он. – Особенно блондиночка, да?

Кошкин же, не посчитав нужным ответить, тотчас набросился с расспросами:

—  Как убили? Когда?.. Там ведь полиция у каждого дома расставлена!



Анастасия Логинова

Отредактировано: 13.04.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться