Слёзы чёрной вдовы

Размер шрифта: - +

Глава XXXII

Пробуждение было жестоким: голова раскалывалась после выпитого накануне, а бьющие сквозь шторы лучи отравляли желание жить. Но хуже всего то, что Светланы рядом не оказалось.

Осознание это мгновенно прогнало сон, заставило Кошкина сесть в постели и лихорадочно оглядеться. В какой-то момент он и вовсе ужаснулся, что ему лишь привиделся ее визит... Но потом Светлана вошла в спальную, несмело улыбаясь ему, и тотчас все стало легко и просто.

Одеждой она себя не обременяла, лишь накинула на плечи его сорочку, оголяющую ноги – столь длинные и стройные, что Кошкин даже с больной головой почувствовал себя счастливейшим из смертных. Сев к нему на кровать, она со знанием дела рассказывала о пользе огуречного рассола при такого рода недомоганиях, но, за неимением оного, поила Кошкина водою с медом. И кормила тем же медом (принесенным когда-то горничной), макая в него ломти черствого хлеба. Никогда у Кошкина не было завтрака шикарнее.

—  Я испугался, когда не увидел тебя поутру, - признался в какой-то момент он. – Решил уж, что ты и впрямь пошла в департамент за этими протоколами.

В том, как Светлана покачала головою, ему почудился укор:

—  Я не сделала бы этого в любом случае. Я ведь к тебе приехала, глупый.

Хотелось бы Кошкину в это верить.

Невозможно, но сомнения снова терзали его, и он всерьез пытался выдумать причину – зачем ей быть здесь, кормить его завтраком и говорить все эти слова. И сам же себя ненавидел за то недоверие…

—  Ты сказала вчера, что я был прав, и тебя действительно опоили. Выходит, ты знаешь, кто это сделал?

Кошкин отставил миску с медом, давая понять, что им нужно поговорить о деле. Не хотелось ему об этом говорить, так как он до смерти боялся обнаружить то, чего знать не хотел… но и тянуть более нельзя.

Светлана же кивнула на его вопрос и с заминкой ответила:

—  Моя сестра. - И подняла на его молящий взгляд.

—  Она сама призналась?

—  Нет, разумеется, она не признается… но все и без того очевидно. Погоди-ка…

Она сорвалась с места и принялась искать что-то, кажется, свой ридикюль, брошенный где-то в квартире – искала долго. Кошкин успел уж одеться и собрать посуду. Увы, но праздник кончился, и начались будни.

—  Вот, погляди. - Она вернулась к нему, держа на ладони белый осколок, в котором Кошкин не сразу узнал кусочек таблетки, - это растолкли и перемешали с травами, которые я пью перед сном. Ты во всем был прав! Ошибся лишь, когда винил мою экономку. Уверяю тебя, это не Василиса.

—  Я и не утверждал, что это сделала экономка. Травы ведь хранились в кухне? Мало ли кто мог туда войти. - Морщась от солнечного света, Кошкин придирчиво изучал осколок возле окна. И пробормотал, наконец: - Таблетка… возможно морфий. Обычно он жидкий, в ампулах, но бывает, что продают и так. Главное, что, помимо прочего, он как раз имеет снотворный эффект. Я заберу это.

Светлана, казалось, вовсе не была удивлена.

—  Морфий?.. Боже, моя сестра и впрямь чудовище, - она с мольбою смотрела на Кошкина. – Но все же она моя сестра. Младшая. Она почти ребенок, она… возможно, поймет когда-нибудь. У тебя ведь тоже есть сестра – что бы ты сделал на моем месте?

Кошкин так и не смог ответить. Взял ее руку в свою и прижал щеке, не зная, как еще помочь. Что и говорить, не хотелось ему представлять себя на ее месте. И, признаться, у него не укладывалось в голове, что одна сестра и впрямь могла отравить другую. И, главное, чего Надя Шелихова хотела тем добиться? Ведь морфий это только сильное успокоительное, которое насылает вдобавок «чудные видения» — и только. Убить, к примеру, им затруднительно: для того морфия нужно принять гораздо больше, чем представляется возможным незаметно подмешать к травам.

Потому он сказал с возросшей внезапно уверенностью:

—  Не следует торопиться с выводами.

И – хотя прежде делать этого не собирался – начал рассказывать, как ездил в Мариинский девичий монастырь, как разговаривал с инокиней Магдалиной, и как та поведала ему о визите Нелли.

—  Нелли? – растеряно переспросила Светлана. – Нет, я не припомню никого с этим именем среди друзей отца или маменьки… Впрочем, скорее всего, я именно не помню – в нашем доме, пока отец был здоров, постоянно обедали или ужинали совершенно незнакомые мне люди. У отца была уйма приятелей: в основном писатели, поэты, журналисты и прочие литераторы. И девицы, и женщины разных возрастов… ты не представляешь, сколько респектабельных с виду дам тайком пишут романы! Частенько эти дамы приносили рукописи отцу – Нелли вполне могла бы быть одной из них. Они как раз любят брать такие романтичные псевдонимы.

«Н. Некрасова», — отчего-то вспомнил Кошкин подпись к стихотворению на странице в газете Шелихова.

Он вдумчиво кивнул Светлане. Действительно, а не рано ли он решил, что Нелли – это фройляйн Зойдель? Но не спросить не мог:

—  А твоя гувернантка – Хелена – не могли ее так называть?

Светлана вскинула на него изумленный взгляд:

—  Ты и с нею успел увидеться? – Но ответила вполне однозначно: - Нет, исключено, чтобы это имя принадлежало нашей гувернантке. Вовсе не могу представить, чтобы ее кто-то когда-либо звал Нелли. Поверь, ее даже собственная маменька в колыбели называла фройляйн Зойдель – не иначе!

—  Думаю, ты ошибаешься, - снисходительно заметил Кошкин, - близкий человек – любовник, например – вполне мог бы звать ее неким нежным именем. Особенно, если этот ее любовник достаточно романтичен. Допустим, если он литератор.



Анастасия Логинова

Отредактировано: 13.04.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться