Смерть и прочие неприятности. Opus 2

Размер шрифта: - +

Глава 5. Lacrimoso (20.11)

(*прим.: Lacrimoso - жалостно, плачевно, печально, скорбно (муз.)

 

Их неприятности начались не с яблока. И даже не с того, что кто-то в памятную дату забыл подарить цветы.

А с того, что не забыл.

- Смотри! – воскликнула Ева, когда они с Гербертом шли через внутренний двор, возвращаясь с очередной фонтанной тренировки. Воодушевлённо подтащив некроманта к замковой стене и отпустив его рукав, присела рядом с тем, что вызвало у неё всплеск эмоций. – Нет, только посмотри, какая прелесть!

Объектом её восхищения оказался цветок. Одинокий, пушистый и жёлтенький, как цыплёнок, на тоненьком стебельке, обрамлённом пучком перистых листьев. Он пробился сквозь брусчатку в том месте, где на ней с чего-то виднелась тёмная полоска начисто растопленного снега: благодаря усердию скелетов и, возможно, капельке магии весь двор был чист, но щели между камнями всё же забивала зимняя белизна. А тут с чего-то – небольшой пятачок весны среди царства беспощадного холода.

- У вас что, есть цветы, которые распускаются зимой? – разглядывая маленькое чудо, похожее на помесь астры с одуванчиком, полюбопытствовала Ева.

- Нет. Это летоцвет, они отходят в самом начале лета. – Стоя рядом, Герберт сверху вниз следил то ли за цветком, точно тот мог куда-то убежать, то ли за ней. – Под замком горячие источники, вода оттуда течёт в краны по трубам. Здесь как раз пролегает одна, вот семечко и пригрелось. Ещё зима поздняя, немудрено…

Кончиками пальцев Ева погладила мягкое соцветие: ласково и бережно, как котёнка. Ожидала увидеть жёлтую пыльцу на коже, но в отличие от одуванчика летоцвет не пачкался.

Когда она подняла глаза, то под нечитаемым пристальным взглядом Герберта почувствовала себя неловко.

- Что? – быстро выпрямившись, нелюбезно буркнула Ева, задним числом оценивая своё поведение на предмет вульгарности или смехотворности.

- Впервые вижу, чтобы кто-то так радовался самому обычному цветку, - сказал тот; нежность в голосе мигом заставила Еву пожалеть о своих подозрениях. – Чаще видел тех, кто изысканный букет принимает как безделицу.

Еве хотелось сказать, что букеты ей тоже не особо нравятся. Это было довольно забавно, учитывая специфику избранной ею профессии – но она всегда жалела цветы, безжалостно срезанные лишь для того, чтобы завянуть в вазе за какую-то неделю. И хорошо, если неделю: чаще букеты держались пару-тройку дней, несмотря на все ухищрения вроде подрезания стеблей и подкормки сахаром. Да только зрителей не попросишь дарить тебе растения в горшках, так что приходилось принимать дары, а потом всякий раз грустить, пока скатерть на столе осыпало конфетти лепестков.

Однако, глядя в свет в глазах Герберта, ей расхотелось говорить что-либо. По крайней мере, словами.

- У нас нет цветов, которые распускаются зимой, - изрёк некромант спустя объятия, которыми Ева сполна загладила вину за нелестные подозрения: всё ещё вжимая её в стену чуть поодаль от цветка. – Но есть те, которые растут под снегом. В горах, у самых высоких вершин. Когда-нибудь покажу их тебе… раз уж ты у нас, как выяснилось, истинное дитя Великого Садовода.

- Бог весны и возрождения? – припомнив рассказы Эльена, Ева рассмеялась. – Да мы просто идеальная пара! Единство противоположностей…

В этот миг её мозг, свеженький и выспавшийся после очередной ночной ванны, сплёл ассоциации от гор, сцены и Жнеца воедино – и причудливым кульбитом окунул свою хозяйку в воспоминание, которого обычно та всеми силами старалась избегать.

«Хочу покорить Эверест», - говорила в нём Динка, мечтательно глядя на экран их стационарного компа.

Дело близилось к Новому Году, и то был один из последних вечеров, когда трое детей четы Нельских собрались вместе. Лёшка настраивал телевизор – присоединяя к нему ноут, чтобы они могли с комфортом посмотреть оба фильма переснятого «Евангелиона», – пока Динка залипала в интернете, а Ева нетерпеливо следила за приготовлениями с разложенного дивана, подворовывая печенье из стеклянной миски.

«Глупо, - изрекла Ева (два светлых хвостика, тридцать кило и сто сорок сантиметров от мыска до макушки) так важно, как только могла сделать это с набитым ртом и с высоты одиннадцати лет. – Это же очень опасно!»

«Ещё как, - довольно подтвердила Динка, слегка дрожащим пальцем крутя колёсико мышки. – Выше восьми тысяч метров вообще начинается «Зона смерти». Холод жуткий, ветрина, бури. Кислорода в три раза меньше, чем у нас сейчас. Пересекаешь восемь тысяч – начинаешь медленно умирать. Задержишься чуть дольше, чем нужно – всё, привет. И никто тебе не поможет, если будешь замерзать: людям бы самим оттуда уползти, тащить тебя просто сил ни у кого не будет. – Азарт, с которым сестра обо всём этом говорила, мог напугать и менее впечатлительного человека, чем одиннадцатилетний ребёнок. – А отметкой высоты в 8500 метров служат зелёные ботинки».

Ева непонимающе уставилась на монитор, силясь через полкомнаты разглядеть то, что на нём изображено:

«Зелёные ботинки?..»

«Тело индийского альпиниста в зелёных ботинках, - радостно пояснила Динка. – Тела из «зоны смерти» спустить практически невозможно. Так и лежат там, где умерли».

«Кошмар какой! – Ева тогда подскочила так, что едва не раскидала печенье по голубенькой замшевой обивке дивана, служившего Динкиным спальным местом, и не стукнулась головой о кровать-чердак, на которой спала сама. – Зачем люди туда вообще лезут?! Совсем психи?».

«Дурилка, ты хоть представляешь, что с тобой будет, если вернёшься оттуда? Какой фигнёй любая проблема покажется после того, как ты полз по крыше мира наперегонки со смертью? И небо там так близко, что его можно рукой коснуться… – Ева и сейчас помнила мечтательность, звучавшую в голосе сестры: пожалуй, за всю жизнь она нечасто видела Динку такой. – А каково оттуда взглянуть на мир! Там всё будет ерундой… мегаполисы, президенты с их вознёй, все глупые завистливые людишки, все неприятности…»



Евгения Сафонова

Отредактировано: 05.01.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться