Смерть и прочие неприятности. Opus 2

Размер шрифта: - +

Глава 7. Affettuoso (14.12)

(*прим.: Affettuoso - очень нежно, мягко, томно, страстно, порывисто (муз.)

 

Эльен заглянул в «детскую», когда последнее нежное ре «Размышления» Массне ещё не истаяло в жарком блеске рассыпанного по полу золота.

Ре-мажорная тоника, отстранённо думала Ева, широко и бережно ведя смычок в завершающем движении. Забавно. Ре-мажор звучит в их маленькой сокровищнице – тональность золота для синестетика Скрябина, тональность, в которой старый Барон из «Скупого рыцаря» Рахманинова любовался своими драгоценностями…

- Урок танцев, лиоретта, - мягко напомнил призрак, когда в тишине можно было расслышать лишь потрескивание негаснущего огня.

Ева покорно поднялась со стула. Уложив Дерозе в футляр, погладила на прощание яйцо.

- Я вернусь, - зачем-то сказала она, прежде чем вскинуть футляр на плечо и выйти, плотно прикрыв за собою дверь.

Герберт сказал, что если держать яйцо в нужных условиях, маленький дракончик вылупится и без матери. Слабое, но всё-таки утешение. Которое не помешало Еве впасть во вторую за два дня истерику, когда некромант принёс весть о гибели Гертруды.

Она сама удивилась, как эта весть выбила её из колеи. Казалось бы, она знала драконицу всего ничего. И за это «ничего», как выяснилось, успела так к ней прикипеть, что когда схлынула первая постыдная эмоция – облегчение от того, что формулировка клятвы не утянула Герберта следом, – расплакалась и самозабвенно наорала на некроманта. Крича, что это их вина, что она знала, что он не подумал…

Тот даже не отпирался. Стоял, опустив руки, опустив голову, такой покорный, что Еве тут же стало стыдно.

«Я виноват, - тихо возразил Герберт, когда девушка кинулась его обнимать: бормоча слова извинения, твердя, что он ни в чём виноват. – И я искуплю вину. Исправлю то, что ещё могу».

Что ж, если они помогут единственному уцелевшему детёнышу Гертруды появиться на свет и вырасти дракончиком, который однажды благополучно расправит крылья и взлетит в зовущее его небо – наверное, это и правда немножко искупит их вину. Так что боль Ева топила в занятиях, до изнеможения отрабатывая двадцать четвёртый каприс Паганини: она загорелась сыграть виолончельное переложение с тех пор, как впервые услышала его в исполнении Йо-Йо Ма. Дома она пару раз едва не переигрывала руки, заучивая вечно фальшивящее пиццикато в девятой вариации или проклятые децимы в шестой, но здесь всегда холодные мышцы даже не уставали.

Потом, дозанимавшись в своей комнате до ощущения, что пальцы вот-вот начнут кровить, растворив всю тоску в отупелости утомления, Ева шла в «детскую» маленького дракончика. Надеясь, что песни Дерозе могут хоть немного заменить те песни, что он уже никогда не услышит от мамы. О том, что маму он больше никогда не услышит, Ева ему рассказывать не стала. Плакать в обнимку с яйцом тоже, хотя очень хотелось.

Оставалось надеяться, что он ещё слишком маленький, чтобы слышать истину в сердцах, как Гертруда. Прорваться в музыке Ева этой истине не позволяла.

Следом за призраком возвращаясь в спальню, девушка уставилась в окно. На дворе медленно гас день, но в ещё голубом небе висела вторая луна, бледно-розовая и прозрачная, как истончившийся леденец.

Как Айрес могла так поступить? Без раздумий уничтожить то, чего наверняка даже не понимала, чьей красоты наверняка не могла оценить?..

- Эльен, вы знали, что Герберт боится смерти? – спросила она невпопад: страстно желая поговорить и подумать о чём угодно другом.

- Странная особенность для некроманта, - откликнулся призрак невозмутимо, учтиво раскрывая перед ней дверь. Не позволив ей понять, был это положительный или отрицательный ответ. – Хотя… ты можешь каждый день иметь дело со смертью других, но твоя собственная продолжит пугать тебя.

- Он слишком много имел дело со скелетами. И слишком мало с живыми людьми. – Пройдя внутрь, Ева опустила футляр с Дерозе на пол; раскрыв его, принялась протирать струны и корпус инструмента. В комнате с яйцом делать это ей почему-то было неудобно: всё равно что выносить закулисные тайны на сцену. – С чего он вообще заперся здесь в окружении одной нежити? Помимо всего, что я уже знаю?

- Двух слуг поймали на шпионаже. Вскоре после гибели его родителей. Одного подкупила королева, другого – лиэр Кейлус. Тогда господин Уэрт решил, что вполне сможет обойтись прислугой, которая точно его не предаст.

Ева лишь нахмурилась, скользя мягкой тряпочкой по лакированному дереву.

- Он так хорошо знаком с последствиями смерти, что теперь для него всё тлен, - сказала она потом. – Суета и пыль. Всё, кроме того, что может его обессмертить. – Закончив с инструментом, она прошлась чисткой по древку смычка. – А самое обидное, что в чём-то он прав. Я вот тоже боюсь умирать.

- Смерть – естественная часть жизни. То, что придаёт ей смысл. Лишь смерть заставляет нас ценить дарованные нам мгновения.

- Да. Знаю. Слышала. – Убрав смычок на его законное место в футляре, Ева аккуратно опустила крышку: пытаясь не ассоциировать это действие с тем, что совершают на похоронах. – Но всё равно хотела бы, чтобы этих мгновений было как можно больше.

Мысли неумолимо возвращались к Гертруде.

Вообще странно задаваться вопросом, как королева могла так поступить. Если Айрес хотела во что бы то ни стало предотвратить исполнение предсказания – вполне логично, что следом за обещанной Лоурэн спасительницей она уничтожила и обещанное Лоурэн чудище. Герберту королева могла говорить что угодно, но Ева была уверена: отправляясь в замок Гертруды, в первую очередь Айрес руководствовалась именно словами Лоурэн. Отныне ведь чудесно всё складывается – Избранная мертва, чудище, которое после её гибели некому было убивать, тоже. Сиди себе спокойно на троне да лелей дальше тиранические планы.



Евгения Сафонова

Отредактировано: 05.01.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться