Смерть и прочие неприятности. Opus 2

Размер шрифта: - +

Глава 22. Apotheosis (31.12)

(*прим.: apotheosis - апофеоз (муз.)

 

Когда за ней пришли, Айрес сидела перед зеркалом, глядя, как в отражении её руки сплетают тугие тёмные пряди.

- Мы сопроводим тебя на площадь, - сухо сказала Мирана, переступив порог королевской спальни. Двое гвардейцев бдили за её спиной, ещё четверо ждали за дверью. – Ритуал начнётся на закате, мы будем там загодя.

Солнце праздничного дня било в стёкла косыми лучами, путалось в волосах королевы, ложившимися в тонкие косички с шуршанием тихим, как трепет крыльев мотылька. Лицо королевы отражалось бледной, гладкой стеклянной маской, и не изменилось, когда в зазеркалье её глаза нашли лицо Мираны Тибель.

- Минуту, - мягко сказала Айрес. Не оборачиваясь, не ускорив мерных движений, будто причёска её сейчас была куда важнее того обстоятельства, что по истечении часа её племянник может испустить последний вздох.

Возможно, так оно и было.

Возможно, не только сейчас.

Мирана следила за солнечными бликами, плясавшими в чёрном шёлке её волос.

- Оставьте нас, - сказала госпожа полковник.

Если приказ и пришёлся гвардейцам не по душе, они ничем этого не выказали. Королевская гвардия – не то место, куда могут попасть игнорирующие субординацию.

- Я не знаю, что ты задумала. Знаю одно, - сказала Мирана Тибель, когда они с бывшей королевой остались наедине. – Сделаешь что-то, в чём я увижу хоть намёк на опасность для Мирка – я тебя убью.

Айрес вновь нашла в зеркале её глаза; оттенок их был теплее, чем у Миракла, но выражение нивелировало разницу. Во взгляде Мираны не было ярости, не было угрозы – лишь расчётливая, рассудочная ненависть. Давно остывшая, из жгучего пламени, разрушающего себя и других, перековавшись в острый клинок: изящный, послушный инструмент уничтожения.

- Я учту, - с той же мягкостью пообещала Айрес.

Её пальцы даже не дрогнули.

- Это не всё. Сделаешь что-то, в чём я увижу хоть намёк на опасность для девочки – я тебя убью. Сделаешь что-то, в чём я увижу хоть намёк на опасность для риджийцев – я тебя убью. Сделаешь что-то, в чём я увижу хоть намёк на опасность для Уэрта – я тебя убью.

- Забавно, что в твоём списке он идёт лишь четвёртым.

- Просто сохранила ещё достаточно глупости, чтобы смотреть на тебя как на мать. Глазами матери, которая готова без раздумий пожертвовать многими, но не сыном.

Айрес аккуратно, без спешки закрепила на затылке последнюю косичку из четырёх, убирая волосы с лица, позволяя им свободно падать на спину. Алому платью она предпочла чёрное – зимнее, тяжёлое, из плотной тёплой шерсти, украшенное лишь мехом на рукавах да серебряной вышивкой на талии. Рубиновый гребень в причёске был единственным, что напоминало о цветах королевского штандарта.

- Я признательна, - сказала бывшая королева, поднявшись с кресла. Накинула на плечи плащ, ждавший своего часа небрежно брошенным на спинку; поправив рукава, не скрывавшие блокаторы на запястьях, взяла с туалетного столика перчатки. – Если ты закончила, то я тоже.

Безмолвно отвернувшись, Мирана потянулась к дверной ручке.

В одном судьба Айрес Тибель не изменилась. Перед ней по-прежнему распахивали двери, вот только теперь – не все.

Впрочем, сегодня ей важна была лишь одна дверь. На волю.

Та, что открывалась в данный момент.

 

***

 

В витражное окно столичного Храма Жнеца тоже стучалось солнце, проливая раскрашенные лучи на белый мрамора, каким ещё при Берндетте отделали круглый зал. Витраж светился точно над алтарём – чёрная плита, отполированная временем и ритуалами, что творили на ней веками – и статуей Жнеца, распростёршей каменные крылья над россыпью свечных огоньков. Величайший из сынов Творца не требовал иных подношений, кроме свечей, коими многие поэты злоупотребляли как символом людских жизней – в день праздника те пылали не только на алтаре и в нишах по стенам, но и на полу, словно в зале с лета заблудилась стая светлячков.

В другое время витраж нарисовал бы на полу скелетов, танцующих меж песочных часов; пары им составляли девы и юнцы, с улыбкой сжимавшие костяные пальцы посланников того, кого в Керфи издавна встречали без страха. Сейчас рисунок, вытянутый умирающим светом, искажённой разноцветью окутывал юношу, застывшего на коленях перед алтарём. Синий печатью ложился на сомкнутые, обескровленные губы, красный – на склонённый лоб, жёлтый, песком сыпавшийся в часах – на белую мантию, в которой покидал этот храм каждый, надеявшийся повторить деяние Берндетта.

Избранник всегда готовился к ритуалу в одиночестве. Позже, на трибуне, Верховный Жрец благословит его, но главное благословение он мог испросить лишь у того, кто незримо смотрел на него из-под складок мраморного капюшона.

В тишине, которую не нарушали даже отзвуки немой молитвы, шаги Миракла прозвучали немногим резче, чем последовавшие за ними слова.

- В последний раз говорю: отступись.

Герберт не шелохнулся. Даже не отнял переплетённых ладоней от губ, не открыл глаз – только ресницы дрогнули да уголок рта дёрнулся в лёгкой досаде.

- Ты правда этого хочешь? Плясать под дудку Айрес? Воплотить амбиции отца? Или просто решил умереть, чтобы о тебе поплакала та, которую ты знаешь едва ли месяц?

- Я не умру. Не имею права.

Слова прозвучали отстранённо, словно говоривший оглядывался на мир из-за черты, за которой многое, смехотворно важное для живущих, не имеет значения.

Поверх плеча брата Миракл посмотрел на кинжал Берндетта, мерцавший у подножия статуи Жнеца.

Зачарованная гномья сталь, которой основатель династии пронзил сердце лучшего друга, которая взрезала его ладонь в день призыва, не затупилась и не поблекла. Смерть Берндетта лишила кинжал владельца, ослабив чары, не дозволявшие посторонним завладеть волшебным оружием, но никто не осмелился присвоить реликвию себе. У некромантов, решившихся повторить призыв, всегда был собственный ритуальный нож. Уэрт больше других имел право выйти сегодня на площадь с кинжалом предка, но между помпезностью и удобством он выбрал второе – и предпочёл свой, резавший его руки сотни раз.



Евгения Сафонова

Отредактировано: 05.01.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться