Смутная рать

Размер шрифта: - +

Слепая

- Ересь! Христианам Господь в мудрости своей даровал знание, как строить дом Божий – священный храм. И храм есть ни что иное, нежели воплощение мира в малом размере. Вместо купола храма – есть купол небесный, пол храма – земная твердь, свечи, которые мы возжигаем – не что иное как небесные светила, а священник в храме – образ и подобие Вседержителя нашего в мире. Стало быть, продолжая подобие, мы заключаем, что мир наш находится за крепкими стенами, которые поддерживают небесный свод, в емкости наподобие сундука или чомодана!

Батюшка покраснел, его глаза забегали как у подростка, пойманного за чем-то постыдным. Да он и был подростком почти: юнец с куцей бороденкой, недавно постриженный в сан. Здесь, в Горицком монастыре, батюшек было несколько, и подбирались они, видать, совсем иначе, нежели в подмосковном, но забытом даже Господом монастыре.

Был он красив, словно ангелок, если у ангелков возможны бородки. Но для этой обители у него был важный недостаток. Он был недостаточно умным, чтоб скрывать свой ум.

- Но я разговаривал с иноземными мореплавателями: они, говорят, что мир подобен ягоде, он круглый. Они оплыли его вокруг, но нигде не видели стен.

- Сказано было в Притчах Соломоновых: «Уста праведника источают мудрость, а язык зловредный отсечется. Уста праведного знают благоприятное, а уста нечестивых - развращенное.» Разве могут отступники и еретики говорить правду? Они лишь смущают неокрепший ум!

Игуменья воздела над столом унизанную перстнями руку в картинном жесте: хоть икону пиши. Гости за столом согласно закивали: истинно так.

Казалось, еще немного, и она сейчас его убьет посредством божьей кары, или хотя бы сама наложит епитимью на священника. Но будто бы обошлось. Она сменила гнев на милость, заключила:

- Ну и пусть все остальные еретики живут на круглой земле. А мы, на Руси, жили и жить будем в квадратном мире. Сейчас на Руси какой год, какой век идет, ну-ка вспоминай! Семьдесят второй! А в твоей Европе хваленой – только семнадцатый. Ну и кто от кого после этого отстал?..

У священника хватило ума не возражать.

Ужин заканчивался. Монахини уходили на вечернее чтение и молитвы. Варька с келаршей на правах прибывших гостей отправились отдыхать.

-

Им выделили гостевую келью, узкую настолько что в ней смогли поместиться лишь две кровати, а по проходу меж ними идти надо было бочком. Но большего и было ненадобно – обе гостьи устали в дороге, и желали лишь прилечь.

Укладываясь, Варька заговорила:

- Как у них тут все хорошо, богато. А какой у них тут батюшка! Красивый!

- Красивый, - согласилась келарша. – Да благодати в нем ни на мизинец, не то что у нашего покойного. Хотя и не для благодати его сюда прислали.

- А за что тогда?

- За красивые глаза. Сказано: не согрешишь – не покаешься. А я бы с таким согрешила, будь помоложе.

Варька не сразу поняла о чем говорит келарша. Когда поняла – ахнула про себя. Но вместо того отчего-то спросила:

- А теперь?

- А теперь – стара. Боюсь, не успею грех отмолить. Теперь – спать. Спи, Варька…

Но та успела задать еще один вопрос:

- Так в каком мире мы живем?.. В коробочке или на шаре?..

- Мне сие неведомо. Только, если бы я была бы на месте Господа, я бы мир попроще создала. А в природе нет ничего квадратного, зато куда больше – круглого.

И минутой позже келарша уже громко храпела.

Варька же не спала: и совсем не из-за храпа. Ей не давало уснуть увиденное: впечатлений за прошедшие недели было много. Дорога выматывала, но совсем иначе, не так, как жизнь в монастыре. После Троицы начинался Петровский пост, но всяк, находящийся в пути от него освобождался. С базарных прилавков исчезало мясо: продавать его в пост – искушать христиан. За такое били плетьми, не говоря о том, что покупателей не находилось.

Но келарша от припасенного куска сала отрезала крошечные ломтики, ела сама, давала Варьке.

Ехали долго, и как оказалось – зря. Под Вологдой зерно стоило столько же, сколько и в Москве. Недород здешние края почти пощадил, да торговые запасы были изрядными. Но чужое горе своего не умаляло, а даже наоборот. Из здешних хозяйств вывезли не только лишний хлеб, но и часть отложенного для себя. Зерно отправляли не лишь в Москву, оно уходило и на север, в те места, где хлеб не вызревал никогда и в сытые, благополучные года. Оттуда, от Студеного моря, а то и вовсе с Соловков везли рыбу, соль с тамошних солеварен.

В монастыре, столь же бедном, как и подмосковный, прибывших встретили без удовольствия, две книги, поднесенные в дар, приняли. Только как водится, незваных гостей одарили чем ни попадя: немного знаменитого вологодского масла, а все больше дали того, что в хозяйстве было лишним: воск, пеньку или лыко.

- Ничего. Дома продадим. В Москве все дорого, - шептала келарша. – Соль еще тут дешевая, рыбка…

Пробыв в том монастыре меньше дня, снова отправились в путь, но не в Вологду, до которой уже оставалось рукой подать, а на север, в сторону Белоозера, где помещались два монастыря почти столь же знаменитые, как и подмосковный Сергиев.



Andrew Marchenko

Отредактировано: 31.10.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться