Смыжи

Размер шрифта: - +

Глава 10 Андрей. Дверь, звонок, ночное приключение

 

Ночь — не лучшее время для экспедиций. Темнота давила на психику. И тишина давила. И ощущение присутствия рядом неведомой опасности, чья природа не поддавалась логике.

В пустоте широкого холла обрисовались клумбы с модифицированными цветами. Обрадованные, что в неурочный час к ним заглянули люди, бутоны раскрылись, будто желали посмотреть, кто пришел, их разноцветные головки склонились в приветственном поклоне. В Зайчатнике проектированием цветов не занимались, а эти, в центре вестибюля, остались в память о Кузьме Артемоновиче — когда старик понял, что в профессиональном плане за молодыми гениями не угнаться, он много времени уделял красоте и комфорту в помещениях — от этого, как правильно считал, зависят рабочий настрой и, соответственно, успехи коллег. И не только от этого. По мнению Сальера, на трудоспособность влияло невероятное множество факторов, от солнечной активности и атмосферного давления до количества озона в воздухе и приятных запахов.

За цветами павлиньим хвостом распустился веер освежающего и мощно благоухающего фонтана — еще одна фишка Сальера, ведь текущая вода во все века признавалась лучшим фоном к работе и отдыху.

Взмахом руки Андрей отключил фонтан. Одновременно цветы погрузились в сон — до появления более благодарных прохожих, умеющих ценить красоту.

Слева виднелись проемы главной и пожарной лестниц, пожарную перекрывала прозрачная завеса с предупреждением, что проход затруднен и что лестница открывается в исключительных случаях. Сложившаяся ситуация для автоматики таковой не являлась, на раздавшийся шепотом приказ Милицы, решившей это проверить, завеса не отреагировала, и вертикальный лаз остался вне доступа.

Впереди темнели кабинки лифтов, но Андрей предпочел не рисковать. Ноги ступили на главную лестницу. Стоило бы затребовать освещение, хотя бы минимальное, но Андрей вновь не рискнул — по той же причине, по которой не воспользовался уличным. Так ребенок прячется под одеялом в уверенности, что уж теперь-то его ни капельки не видно.

Лестница навевала мысли об одиночестве, здесь всегда царили тишина, темнота и пустота. Пешим восхождением в здании пользовались редко, обычно сотрудники поднимались на лифтах, а если прилетали на птериках, то высаживались на крыше.

От следовавшей позади Милицы донесся шепот:

— Ты как-нибудь замешан в этом?

В чем «этом» пояснять не требовалось.

— Нет.

Андрей не успел ни спросить, откуда взялось такое подозрение, ни поинтересоваться ответно.

— А твои родственники?

— Нет, и не могли, — отрезал он. Вопрос заставил мысли взбурлить. — Почему ты спрашиваешь?

Видно, что причина есть, и она не дает Милице покоя.

Тихо донеслось:

— Я виновата перед тобой.

Андрей вздрогнул, ноги запнулись о ступеньку. Ткнувшаяся в его спину Милица ощутила это и возмущенно прошипела:

— К случившемуся я непричастна, как тебе такое в голову пришло?!

— Ты отказалась от сканирования…

— Глупости. Я скрывала тайну, она касалась другого человека. Позже сканирование провели, но выборочное. Будь я замешана, это бы обнаружилось. И меня бы не послали с тобой.

— Твой довод работает и в обратную сторону — меня послали с тобой, так почему же ты подумала на меня?

— Из-за твоих родителей. В прошлом году из-за них в экономическом блоке случились проблемы, я узнала это из разговора Раисы Прохоровны, когда случайно оказалась рядом. Мне показалось, что если у проблем были последствия, каким-то образом это могло привести к нынешней трагедии.

— Чушь несусветная. Мои родители — художники, кроме искусства и друг друга их ничто не интересует.

— Я слышала про них. Родоначальники нового направления в искусстве. Одна часть духовников считает их непревзойденными гениями, другая — затесавшимися в благородное семейство самозванцами и шарлатанами.

— А ты к чему склоняешься?

Медленно поднимавшийся по ступенькам Андрей почувствовал, как участился пульс. Отношение Милицы к его родителям почему-то показалось важным. Как ни странно, но он уже смотрел на свою напарницу как на близкого человека.

— Я не искусствовед, а как простому зрителю мне нравится, что они делают, — сообщила Милица, и у Андрея отлегло от сердца. — Их сравнивали с Малевичем. После «Черного квадрата» и «Черной точки» он привел живопись к логическому концу— выставил «Белое на белом». Но дальше Малевич уперся в стену, а твои родители с каждым разом берут все новые и новые высоты.

— Спасибо. Я не сторонник «неожиданного искусства», но меня радует, когда у них получается вновь удивить планету. — После приятного требовалось разъяснить, наконец, неприятное. — Ты призналась, что виновата. В чем?

— Я рассказала чрезвычайщикам о неладах твоих родителей с экономистами. Я поступила как требовал долг, но теперь мне стыдно перед тобой. Мне сразу показалось, что твои родители не замешаны в чем-то серьезном, а я все равно рассказала.

— Ты все сделала правильно.

— Спасибо.— После небольшой паузы Милица добавила:— Мне важно было это услышать.

Андрей почувствовал, как в груди потеплело.

Разговор на время отвлек мысли, это помогло добраться до верхнего этажа без того, чтобы сердца остановились от напряжения.

А теперь они все же остановились. В книгах про такие моменты пишут: «В жилах застыла кровь». На самом деле она стала вязкой и будто бы обрела собственное мнение, разновекторное и, в любом случае, несогласное с остальным организмом. Время тоже загустело, а воздух пропитался страхом. Единственное желание — бежать без оглядки. Единственная мысль, бившаяся изнутри об опустевший череп, — провалиться сквозь землю, желательно — в иное измерение или другое, более приятное для ночных прогулок, время. Единственное чувство— беспросветный безоглядный страх.



Петр Ингвин

Отредактировано: 15.10.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться