Снежный дом

Размер шрифта: - +

Снежный дом

Я всех забыл, кого любил,

Я сердце вьюгой закрутил,

Я бросил сердце с белых гор,

Оно лежит на дне!

А.А. Блок, «Сердце предано метели»

Снег идет, снег идет,

Словно падают не хлопья,

А в заплатанном салопе

Сходит с неба небосвод.

Б.Л. Пастернак, «Снег идет»

***

За окном класса, на изломе ветви старого каштана сидит большая черная ворона. Сидит и смотрит на меня, смотрит искоса, зло, лукаво, презрительно смотрит, и глаза у нее маленькие, черные, даже чернее ее самой, блестящие. Язвительные. Словно сделала тайком какую-то пакость и теперь злорадно ждет, когда я это обнаружу. Преследует, не отставая ни на шаг. Утром, выйдя из дому, я заметила ее возле подъезда: черная на сером асфальте. Кажется, там были рассыпаны семечки... Уколола умным холодным взглядом, пронзительно каркнула и взлетела. А теперь вот наблюдает... уже второй урок...

— Гуревая!

Марина Романовна... Опять...

Строго поджала губы, выжидающе смотрит. За очками прячутся глаза. Серые лучистые глаза, похожие на клубки мохнатого теплого мохера, глаза усталые и добрые — учительские, в общем. Учителя специально носят очки, чтобы дети не догадались про их доброту, чтобы казаться серьезнее, холоднее. Для них очки — это как забрало для рыцаря. Это папа сказал — сама б я в жизни не догадалась — он ведь тоже своего рода учитель — в институте преподает.

— Гуревая, повтори, пожалуйста, что я только что сказала.

Что ж, бьем наугад:

— Пушкин был очень одинок...

Сзади слышится сдавленный смех. Перевожу глаза на доску. Аккуратными, круглыми буквами выведена тема — «Творчество Михаила Юрьевича Лермонтова». Тьфу ты! Хватаюсь за воздух:

— То есть я хотела сказать: Лермонтов был очень одинок... всю жизнь был очень одинок…

— Так-так, Женя. Ты почти права… Только все-таки не помешало бы и меня немного послушать. Ты очень рассеянна в последнее время. Я бы хотела поговорить с твоими родителями.

Как ни пытаюсь сдержаться, губы тупо и нагло ухмыляются: не до этого сейчас моим родителям.

— Отец в больнице, проходит курс химиотерапии, а мама... работает. Много.

— Садись.

Все. Можно отдыхать до конца урока. Ветка за окном пуста. Голое, корявое ноябрьское дерево. Дождалась, сука.

В спину тычут ручкой. Записка от Ирки. Сочувствие по поводу столкновения с Романовной плюс извинение за то, что не сможет после уроков пойти вместе со мной в больницу к папе, как мы договаривались вчера: «Максовы предки укатили в столицу. Ужин при свечах, ночь при луне, амур-мур-мур... Буду полдня марафет наводить, так что ты уж сама там как-нибудь...У матушки пару таблеток уведу, так что сегодня не сдрейфлю!»

Удачи. Чешется — почешут.

Макс— Fuck's. Длинный прыщавый кретин. Сидел со мной в первой четверти. Пока... Вспоминать противно. На матеше тогда. Корень квадратный… Все говорили — ерунда, ну, лапу свою на коленку тебе положил, подумаешь! Не растаяла ж ты, прынцесса! Да пошли вы... Скользкая, потная ладонь... Да не это...Рожа его, улыбочка кривая, липкая, едкая... Тут даже не похоть, да-да, не ржите, именно такое слово, пусть старомодное, плевала я... тут унижение, вот что обидно. Кто я тебе? За кого ты меня...? Помню: будто льдышка скользнула между лопаток. И рука сама, сама ему в волосы... И башкой об парту. А потом, медленно так вспоминается, как в кино — замедленная съемка, лицо его бледное-бледное — шок — и две красные струйки над верхней губой... Пиздец!

Папа в школу тогда приходил. Долго мы с ним говорили, дома уже. «Красивая ты у меня выросла... и добрая... добрая девочка...» Внушить он мне это хотел, что ли? Я весь вечер у зеркала простояла, хотела себе морду лезвием изрезать, красоту эту к чертовой матери... Слабо... Потому что...

Теперь Макс с Иркой на переменках зажимается. Ей — хоть трусы сними — спасибо скажет. А мы с Иркой к первом классе самого лучшего снеговика слепили, нам и приз дали —коробку «птичьего молока»... А сейчас вся дружба — медным тазом… Ей и поговорить-то со мной некогда... все эта… лябофф...

Так, нечего растекаться…Что там у нас на повестке дня? Не забыть жратвы какой купить. А то мама придет, как всегда... Да, все-таки тяжело —петь в ресторане. Каждый вечер глотку рви, пока другие жрут. Райская работа. Ей бы на сцену, в театр, на эстраду...— папа постоянно говорит... А так — звезда «Черной орхидеи», унизительно как-то!.. Имидж — блоковская незнакомка. Всегда в темном, загадка-тайна, «очи синие, бездонные», и аромат — куча флаконов на туалетном столике — роза? сирень? ландыш? Навороченный французский парфюм. Есть еще шляпа с вуалью. Шляпа для свиданий... И сегодня... Или работа?...Черт, что за тупые мысли! Ведь они ж с папой... Образцовая семья — совет да любовь, ни ссор, ни обид…Ага, а тот разговор, по телефону в прошлую пятницу?.. Просто знакомый режиссер, может устроить в театр — вот и голосом таким говорила заискивающим, кокетливым. Объяснила же... Господи, что ж папе сказать, почему она в воскресенье не пришла?

***

Странная штука — память. Тыщу раз ходила по этому чертову больничному коридору, а все никак не запомню, какого цвета тут стены и какая по счету папина палата. Заглядываю во все подряд — чужие люди, незнакомые лица… Навстречу идет сутулый молодой человек в очках — помню! Это же папин студент — Спасокукоцкий! Папа в свое время про него такую историю рассказывал — хоть в книге пиши! Как-то принимал папа экзамен, а Спасокукоцкий пришел такой мутный-мутный, одна линза в очках треснула, костюм мятый — по всему видно: здорово погулял вчера. Ну и — ни в зуб ногой… А вообще-то он слывет толковым парнем, на лекции ходил, предметом интересовался. Папа хотел пожалеть — ну, с кем не бывает, только ручку над зачеткой занес, как Спасокукоцкий нагнулся к нему, дыхнул перегаром и говорит: «Дмитрий Леонидович, слушать надо совесть, а не жалость». Папа и отправил его на пересдачу.



Эмилия Галаган

Отредактировано: 10.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: