Сны Эйлиса. Часть 1

Размер шрифта: - +

5. Каменный сон

Колонны прорастали в небо ветвями шатра. Венец темной башни — беседка. Но давно она не слышала речей, лишь обрывки мутных разговоров, запаянных в усталой полутьме давней дружбы, что стала скорее обязанностью. Корона из каменных корней оплетала вершину, как терновый венец чело исполина. И под сизым облачным куполом, почти касаясь его высшей точки, вновь взирали двое на равнину, где лишь валуны молчали.
    — Литои Эльф!
    Паузы между словами казались вернее, чем пустые разговоры.
    — С чего ж так официально? — принужденно хохотнул Сумеречный.
    — С того… Этот твой припадок не был ли случайно частью игры в пользу моей своенравной гостьи? — обернулся Раджед, буравя взглядом вновь вернувшегося собеседника, наблюдателя, плута. Кого же, в конце концов?
    Много минуло событий, но ширма загадочности не распадалась, скрывая истинный смысл пребывания в Эйлисе странного существа. Тринадцатый проклятый, неудавшийся страж Вселенной, психопат с огромной силой — общие слова, которые едва ли помогли Раджеду предугадать следующий шаг непоследовательного товарища. Но Эльф каждый раз зачем-то приходил.
    В юности льор назвал это дружбой, нашел способ борьбы с одиночеством. Но с годами все чаще ощущал хлад невысказанной тайны, что обязывала Сумеречного раз от раза наведываться в медленно скрывавшуюся под панцирем пустой породы янтарную башню. 
    Ныне он то исчезал, с обидой улетучиваясь через стены, то вновь оттуда же возникал, обнаруживаясь в самых неожиданных местах, как своевольный избалованный кот. Он каждый раз ловко разыгрывал Раджеда. Давным-давно он вызывал такими выходками искренний смех. Но вот уже много лет льор по-настоящему не смеялся, лишь отрывисто насмехался, все меньше доверяя Сумеречному. Давило сознание превосходства сил. Если мощь других льоров он разбирал по известным шкалам, ракладывал по способностям, то силу Эльфа он практически никогда не видел в действии. Только эти страшные проявления тьмы. Но созидающую сторону — ни разу.
    — Не все в этой жизни фарсом измеряется, даже если я вечный грустный клоун, — пожал плечами Эльф, опускаясь устало на скамью с витыми ножками, подле которой цвели пышные розы без аромата.
— Ты и сам ощутил, сколько энергии я невольно выпил… не эльф, а вампир… Хотя я и сам не помню, кто я.
    Сумеречный вздохнул, покачав головой. Метрономом времен протянулись короткие секунды, острой гранью полоснув по отмеренному полотну разговора. Что-то сжалось под сердцем, а, может, почудилось снова, как в тот миг, когда жадно приникнул к ладоням Софии. Раджед отвернулся от друга, чтобы скрыть странный трепет. Лишь слегка погодя вспомнил, что от стража вселенной утаить невозможно, не стоит. Но выстраивал гряду безразличья, махнув рукой, на которой все еще не смылись пятна сажи:
    — Ладно. Это я позволил ей сбежать. Пусть поймет, что из этого мира нет иного выхода, и никто не придет ей на помощь.
    Но разговор казался болезненным спором с собой, будто застрял в паутине — где-то лжец, где-то искренний. В давние времена он не знал, для чего носить маски. Но желание отомстить за отца заставило ожесточиться. Как наяву льор помнил тот странный день, когда пролил впервые кровь. И нет различий — магия или меч.
    Он уничтожил одного из клана Геолиртов, чародеев кровавой яшмы. Тогда их было больше, четыреста лет назад. Тогда их всех оставалось намного больше. Рассказывали, что когда-то льором делался любой, кто слышал песнь камней. Но вскоре легенды изменили под сословное деленье.     Простой народ с тех пор назвали ячед, что означало на старом наречии «глухонемые». А «льорами» — тех, кто питался магией, и слышал, и говорил с ней. Множество кланов с огромной силой, но вот осталось только семь магов. Всего семь башен, семь камней, семь тусклых жизней. Кто-то начал ту войну… Не род Геолиртов, и не род Икцинтусов, их лишь подхватил вихрь. И через четыреста лет остались одни руины и огромные просторы захваченных территорий. Но чем владеть, когда иссякло все? Куда плыть, когда и океан постепенно иссыхал?
    Раджед не знал, зачем показал частицу истинного образа своего мира Софии. Будто бы она поняла, глупая девочка, смешная гостья. Будто бы под силу ей постичь, как ожесточилось сердце, как извелась душа, что покрылась бронированным саркофагом от пролитой крови.
    Нармо Геолирт последнее время теснил, наступал, захватывал все больше территорий. За прошедшие годы он поглотил земли других льоров. Часть более слабых правителей пали от его руки, другая — присоединилась к его армии, и с течением времени они тоже ушли в небытие, проиграв в битвах с Раджедом.
    За бесконечной войной чародеев забывалась чума окамененья, все быстрее поглощавшая леса и реки, зверей и птиц. А вскоре и людей, сначала на «ячед» никто не обращал внимания, но вскоре обрастать пустой породой начали и наиболее слабые льоры. Руины их башен были раскиданы от северного до южного побережья материка, за который уже многие годы боролись Нармо и Раджед, желая заполучить все. Чародей кровавой яшмы расширил свои владения от Ледяного моря до Янтарного, потеснив противника. Но за что они все бились?
    Лишь вдоль побережья Зеленого моря уцелели два потомка древних фамилий, которые еще держали свои границы, защищенные горным хребтом. Хотя каждый льор обладал порталом, что мог перенести его в любую точку своих владений и чужих, если приглашали или удавалось сломать магическую защиту. Чаще — второе. И только Раджед Икцинтус таил в своей башне портал другого мира, точно насмехался над всеми противниками, используя его не по назначению.
    — Почему ты это делаешь? — донесся голос Эльфа, сонно расположившегося на каменной скамье возле парапета. Подле нее угасавшей красотой все еще теплился свет алых роз, оплетенных серебряной паутиной. Лишь видимость всего: ни настоящих пауков, ни свежих лепестков. Все лишь магия.
    Воспоминанья плыли мутной гладью туч, все о тех годах, когда не обратились в пепел мечты. Когда еще не коснулась война проклятых королей. А потом подхватил водоворот, все потонуло в бесконечных интригах, планах, нападениях, коалициях… Но вот их осталось только семеро, отгородившихся друг от друга после бесконечных побоищ. Только семеро, обреченных на исчезновение.
    Быть или не быть — вопрос от них уже не зависел. И еще наблюдал за ними Сумеречный Эльф, который наверняка обладал силой, чтобы остановить все это, рассеять туман в умах. Но ничего не делал. Дружба с ним когда-то чудилась благом, теперь лишь привычкой и нежеланием ссориться с сильным союзником. Союзником ли? Ленивой скучающей тенью, отраженьем безымянного страха. Каждое его слово вызывало ныне раздражение, как от укола шипов, хитро спрятанных под бутоном.
    — Что именно? — вздрогнул Раджед, обернувшись.
    — Зачем ты мучаешь именно ее? Ведь в ее мире и правда хватает других девушек, — буднично отозвался Сумеречный, устало потирая глаза. Они застыли какой-то бездной, точно сотни миров поразили его видением. Иногда Раджеда живо интересовало, каково рассматривать в одновременность тысячи судеб, чувствовать, зная исход каждой. Сам он лишь задумчиво наблюдал за копошением ячеда в мире Земли, с удивлением однажды отметив, что в нем совсем нет чародеев с такой мощной магией. Лишь мелкие колдуны, скрывающиеся среди людского племени.
    По привычке королей он презирал «глухонемых», но большим пренебрежением он проникся только к льорам, когда однажды осознал: повсюду лишь руины, руки по локоть в крови, душа до краев черна. Он помнил себя в прошлом, лет в двести, в триста: вот его трость обращается в меч, вот рубит с плеч голову приспешника Нармо. А вот он магией терзает очередного врага, выпытывая сведенья об очередном хитром плане.
    И каждый из них поступал не лучше, раскачивались и разгонялись жернова взаимной мести, кровной вражды или просто амбиций. Чем обосновать — не столь важно. 
    Казалось, что всякое бытие запаяно в оковах талисманов, а истины не ведал уже никто. Они пришли к черте — Раджед это понимал, но вместо покаянья только злился. Если Эйлис утратил душу, то будущее его — вечный сон.
    Льор ненавидел их всех, гордецов, льстецов, ленивых сибаритов или ненасытных завоевателей, всех, кто губил его родной мир. Наверное, в этой череде теней питал неприязнь и к самому себе. Но ни за что не признался бы в этом, ни Софии, ни Эльфу. Какой смысл? Всему миру оставалось барахтаться пару сотен лет, может, чуть больше. Все равно — ни планов, ни стремлений, ни желанья сделать его лучше. Лишь выматывающая скука, которую временно рассеяла своевольная девчонка.
    — Я так захотел, — сухо отозвался Раджед, угрожающе скрипнув зубами. — Я властелин своего льората, у меня есть портал. Испокон веков люди в Эйлисе поклонялись нам как богам. Жалкие букашки!
    — Но люди на Земле воспринимают это иначе, — негромко отвечал друг. — Отпусти девочек. Зачем они тебе? Ведь и правда хватает других.
    На лице льора заиграла хитрая улыбка, собрав складочки-лучи возле глаз. Он отозвался, погрозив пустоте указательным пальцем:
    — Это уже игра, кто кого переупрямит. Рано или поздно она сама будет умолять, чтобы я вернул ее в башню.
    — Неужели для тебя это только игра? — грустно сдвигал черные брови Эльф, делаясь похожим на Пьеро. Бледный лик, кукла смерти средь ярмарочного веселья жителей Земли.
    — Это уже тебе лучше знать, — с горькой издевкой бросил Раджед. — Ты же ведаешь будущее.
    Льор подошел к парапету, сорвав розу возле каменной скамьи, где нагло разлегся Сумеречный, изображая из себя надгробную статую. Правда, в Эйлисе титулованных особ хоронили стоя, замуровывая в стену в окружении камней-талисманов. Все превращалось в камень, все… Может, они слишком много внимания уделяли погребениям. И после них не осталось бы даже наследия для археологов, только одинокие башни, что треплют грозы и вихри.
    Они разбросали слишком много камней, теперь мудрый беспощадный ветер подхватывал их и возвращал, кидая прямо в лицо. Но нет, валуны по-старому покоились у подножья, подобные сотням гигантских черепах. Раджед все смотрел и смотрел на свои владения, пока холодный морской бриз перебирал взъерошенные волосы. В сердце углем тлела тревога. Льор признавался, что игра превращалась для него не только в способ развеять скуку.
    — Подумать только. Прямо в пропасть! — негромко промолвил он, понимая, что от Эльфа ничего не утаить. — В ней что-то есть… Что-то, что привлекает меня, но одновременно неимоверно злит. — Раджед сжал кулаки, вцепившись в металлическую застежку камзола. — Я почти рад, что она не поддалась ни на одно мое искушение, иначе стало бы скучно. Проклятое чувство, от которого я не могу отделаться все эти долгие годы. С тех пор, как увидел ее, оно отступило. София — это как сладость с пряностями.
    Эльф слушал, а о чем думал — не в силах чародеев узнать, вернее, Раджед не обладал магией чтения мыслей. Да и кого интересовали измышления неудавшегося Стража Вселенной? Он все равно никого не спас, никому не помог. Как и Раджед. Он обладал порталом мира Земли, мог бы вывести всех из гибнущего мира или даже захватить новый, живой. Но не видел в этом никакого смысла: всюду враги, сам себе враг. Вот и запер себя в высокой башне.
    Под ногами цепенел звук собственных шагов вдоль края бездны; ветер крепчал, вновь надвигалась гроза.
    — А если она все-таки сломается и станет твоей послушной куклой, не утонешь ли ты снова в океане тоски и однообразия? — оживился Сумеречный, создавая новый бутон на черенке сорванной розы среди паутины и терний.
    — Тогда я поищу новые развлечения. Не одними же интригами Нармо и Илэни забавляться, — пожал плечами Раджед. До него все чаще доходили слухи, что топазовая чародейка с восточного материка намерена объединиться с Нармо Геолиртом, злейшим врагом. 
    Отдаленно даже шевельнулось нечто, похожее на ревность. Впрочем, слишком давно все минуло, все поглотили взаимные обиды, переросшие в ненависть. Илэни, как и все они, желала только власти. Ей под стать гибнущий мир — ее сила заключалась в самой черной магии, общении с мертвецами. Дымчатые топазы – проклятье. Впрочем, может, лгала, пугала всех, как жадная паучиха. Но вместе с Нармо они образовали бы опасный тандем.
    — Ты не боишься, что они снова попытаются захватить твой портал? — уловил смутные опасения Сумеречный, но Раджед только по привычке рассмеялся, скрывая все свои страхи за самоуверенностью и показным оптимизмом:
    — Чтобы я чего-то боялся? О! Эльф, ты как будто меня не знаешь.
    — А если они нападут? Что ты будешь делать с Ритой и Софьей? — резанул по больному верный друг. Нет, все же не привычка эта дружба, скорее зеркало, контраст и сатира на самого себя. Но образ наглеца, не видевшего дальше своего заостренного носа, приходилось поддерживать:
    — Похоже, последний приступ тьмы сделал тебя тугодумом, мой друг. Я прогоню этих паршивых наглецов обратно в их льораты, а мои гостьи ничего и не заметят.
    Он верил в свою силу, в конце концов, Нармо еще ни разу не удавалось проникнуть в башню. Но Раджед сбился со счету, сколько раз они сталкивались в поединках. Каждый раз готовили друг другу ловушки, но не попадались, сходясь в открытом противостоянии. Самым страшным в поединках с Геолитом было получить хотя бы мелкую царапинку — чародей воздействовал на кровь, выкачивая силу из противника. Но Раджед и не позволял достать себя.
    Вспоминался звон магических когтей-мечей, в которые превращались руки врагов. Ярость сочилась по венам вязкой смолой, забирая все оценки и суждения, все больше распаляя взаимную ненависть. Но поединков не было уже десять лет. В последнем Нармо едва не проиграл, когда Раджед в стремительном броске ударил по глазам противника лучом магического ослепления. Враг уполз в свою нору, точно ночная тварь при свете зари. С тех пор казалось, что Эйлис окончательно уснул, замер. Но Раджед чувствовал, что рано или поздно грянет буря.
    — Все-таки Софья — умная девушка. Она сразу поняла, в какой опасный мирок ты ее затащил, — явно читал воспоминания Эльф.
    — Опасный? Да о чем ты? — отмахивался льор. — Нас всего-то семеро, не семь миллиардов. Я видел, что творится в ее мире. — Улыбка исчезла с лица Раджеда, он устало опустился рядом с другом на скамью, вновь срывая восстановленную розу, растирая ее в руках. — Это… уму непостижимо. Он каждый миг может поставить себя на грань уничтожения. И не видит этого. Как и мы не видели…
    — Но Эйлису-то осталось не больше нескольких сотен лет. Ты и сам знаешь, что случилось с некоторыми башнями льоров.
    — Сотен! — всплеснул руками льор, раскидывая оторванные лепестки, продолжая сухо и мрачно, как ученый на докладе: — Люди и один век не живут.
    — Но все-таки Софья права — оставаться в умирающем мире безрадостно, — мотнул головой Эльф.
    — Я знаю… Но все-таки… — с тихим надломом дрогнул голос жестокого повелителя, хотя он вырвал с корнем минутную слабость. — Она забавляет меня своим упрямством. Пусть еще потешит мое самолюбие.
    — До того, как чума окаменения заберет всех вас… — вдруг жестоко осклабился Сумеречный. — Умно, ничего не скажешь. Делить уже нечего, а они продолжают воевать.
    Собеседники замолчали, тишина хрипела, резала смычком по струнам нервов. Раджед дрожал от нахлынувшего гнева; в последнее время любая мелочь легко выводила его из себя. Видимо, сказывалось вечно давящее сознание скорой гибели мира.
    Он некстати вспомнил, что некоторые башни окаменели. Вспомнил, как мучительно просыпался каждое утро и смотрел на свои руки, боясь, что начал тоже превращаться в камень. Он слышал каждый угасающий цветок в рудниках и подвалах своей башни. И что его удивило — София тоже слышала. Но какое это имело значение? Льор просто желал развеяться, хотел послушать притворные похвалы и слова восхищения. Наткнулся же на штыки осуждения со стороны девчонки. И уязвленная гордость обязывала довести до победного конца, подчинить ее, заставить восхищаться умом и силой чародея. Он злился, злоба разливалась в сердце клубком змей, на языке даже чувствовался кисловатый привкус их яда.
    — Слушай, не мешай развлекаться! — скривился Раджед, беспощадно восклицая: — Если Эйлис уже умер, то я хотя бы станцую на его могиле.
    — Рано или поздно здесь все обратится в камень. И ты не сможешь станцевать на каменной плите этого мира, потому что сам станешь надгробьем, — отвечал так же недобро Сумеречный.
    Раджед невольно рассматривал свои руки — нет, еще не покрылись чешуйками камня. Каждый вечер он закрывал глаза с тайным ужасом, каждое утро, едва открывая их, внимательно рассматривал себя. И часто снилось, будто он сам уже превратился в статую. Видения терзали и наяву. Он желал избавиться от них, забыться в объятьях ослепительной красотки, как делал сотни раз. Но все, как нарочно, напоминали ему о вечном планомерном исчезновении всего вокруг. И прорывалась обида на Сумеречного:
— Да что ты говоришь, «всесильный страж»! Если ты все знаешь, то мог бы подсказать, что случилось с Эйлисом! Или ты врал все это время насчет своей силы? Что-то я не видел ее, не считая этих проклятых припадков «тьмы». Где же твоя хваленая сила, если она никому не приносит пользы?
    Вновь казалось, что не существовало никогда этой дружбы. Только какое-то снисхождение со стороны скучающей древней сущности, словно Эльф играл с приятелем, как льор насмехался над немощью людей.     Чудилось, что если бы маг обратился в камень, то Сумеречный и бровью не повел, не сдвинулся бы с места. Дружбы нет, любви нет, как и смысла жизни — бездна обрушивалась из разверзшегося грозой небосвода.     Ветер выкорчевывал цветы на вершине башни, палисадник исчезал. Хаос вселенной падал наземь вместе с ураганом, а «древняя сущность» все оправдывался, болезненно кривясь, как от удара в спину:
    — Если я скажу, то сдвинется ход истории. И тогда точно все будет потеряно.
    — Ненавижу тебя за это, ненавижу! — едва не обнажил мечи-когти Раджед. — Сколько миров уже погубили твои загадки, а?
    Эльф отвернулся, уползая бесхребетным слизняком за спинку каменной скамьи. Комично, если бы не нервный излом сумасшедшего, затаившийся в неестественно выгнутых пальцах, заломленной шее, запрокинутой головы. Сумеречный почти простонал, точно его что-то душило:
    — Мне больно, ты не представляешь, как бы я хотел одним мановением руки изменить все и везде. Но есть запрет, что выше меня. Выше даже тьмы. У меня остались разум и сердце человека. Но сила моя уже из-за грани миров. Это был… — Эльф резко выпрямился. — Чудовищный эксперимент; мы добровольно согласились, да, но не ведали о последствиях. Ни мы, ни семарглы. Поэтому… просто попытайся простить меня. И не мучай больше Софью.
    — Я сам решу! — в бешенстве оборвал попытки к примиренью Раджед, но укротил непростительную ярость: — Порой мне кажется, что ты просто шут с запасом дешевых волшебных трюков. Так удобно — вечно говорить о какой-то великой силе, но ничего не делать.
    Эльф облизнул пересохшие бледные губы, печальный изгиб которых переломила ухмылка паяца. Сумеречный театрально поклонился:
    — Шуты всегда были кривым зеркалом для королей. Шут уходит, ваше магическое величество.
    Очевидно, он вновь обиделся, растворился в воздухе. Раджед остался один на вершине башни посреди бури. Холод пронизывал, перебирал по коже над ребрами. Но льор не желал уходить. Он ненавидел… Всех проклятых королей, всех, кто обладал силой, но ничего не делал. Они заслужили это окаменение, они всё заслужили. Льор откинулся на скамье, выдыхая сквозь плотно сжатые зубы, но потом рассмеялся, говоря сам с собой:
    — Ох, София, я знал, что с тобой скучно не будет. М-да… Теперь еще с другом меня поссорила.
    Он хотел бы броситься за ней, вернуть, отогреть. Но одновременно опасался, что не согреет, а испепелит, растопчет, как ураган цветы.



Сумеречный Эльф

Отредактировано: 18.09.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться