Сны Эйлиса. Часть 2

Размер шрифта: - +

4. Искры света и прикосновения тьмы

«Что ж, теперь я остался один на один с разросшимся льоратом Нармо на всем материке. Хитро он все обставил», — думал размеренно Раджед, когда прибыл в гнетущую тишину своей одинокой башни. Никто не топтал роскошных ковров, не крал мелкие предметы, не пачкал гобелены. Суета осталась где-то там, на другом материке вместе с единственными союзниками. Янтарный чародей намеренно самоустранился, чтобы не мешать, не нести странную печаль сомнений, которая навалилась на него после спасения Инаи. Что-то засело глубоко в подсознании.

Навязчиво мерцал далекий и бесконечно дорогой образ матери, все она шептала заветные слова, просила найти душу. Вот же! Вот он спас сначала Сарнибу, потом Олугда, теперь Инаи. И не ради какой-то особенной корысти. Но, похоже, душа Эйлиса покинула его навсегда, ушла в ничто, расколотая и черная, как убогие лачуги в деревнях ячеда.

Слепцы! Нет, не простой народ, а повелители мира, запершиеся на ледяных вершинах своих темниц-башен. И чем выше пьедестал, тем дольше падать, тем больше мыслей о смерти успеет пронестись в угасающем сознании под шум ветра. Впрочем, у этого мира еще оставалась надежда, где-то там, в малахитовой башне, Олугд воодушевленно твердил Инаи, как они вместе построят новый Эйлис. Два ребенка нескончаемой войны льоров, каменной чумы, заставшие в сознательном возрасте только умирание родины, но чистые сердцем, с прекрасной мечтой. Малахитовый льор, стареющий, усталый и брошенный любовью всей своей жизни, тем не менее, тоже сохранил доброту. Оказывалось, что в Эйлисе обитают еще неплохие люди. И был он… Раджед Икцинтус. Другой.

Янтарный льор пошатывался от усталости, вновь ненавидя Нармо и себя за то, что опять не успел на долю секунды. Вот насадить бы врага на все десять лезвий, как жука на иглу. Но нет, вечно в самый неподходящий момент открывался портал. Вновь продолжалась бесконечная борьба. А вместо боевого задора или ярости в душе воцарилась леденящая пустота, точно в ней не хватало важной детали, целого мозаичного панно, без которого совершенная картина выглядела бессмысленным хаосом.

Раджед оставил трость и запыленный камзол возле трона и, точно зачарованный неведомым зовом, двинулся к зеркалу. Он ни на что не надеялся, просто прильнул щекой и ладонями к ледяному стеклу, вслушиваясь в тихое колыхание ветра по ту сторону портала. Однако вскоре донеслись звуки другого мира. Далекий, но звонкий смех детей, гудки машин, голоса. Где-то там, очень близко и невыразимо далеко, жила она.

— София… — вздохнул Раджед, прикрывая глаза. — Мне так одиноко…

Только в разговорах с зеркалом он чувствовал себя рядом с людьми, вернее, безгранично важным ему человеком. Только она сумела бы отогнать тяжелую тень усталости и нелюдимости. Вся суета малахитовой башни скорее утомила, добавила новых сомнений. Почему он разрушитель Эйлиса? Когда возникли льоры? Зачем так давили и мучили ячед? Слишком много предположений. К тому же мучило предчувствие чего-то ужасного. Оно нависало черной паутиной, сочилось в воздухе тлетворной пылью, отлетавшей от бесполезного роскошного хлама. И только холодный немой прямоугольник зеркала светился успокоением и радостью. Впрочем, недостижимой.

И посреди бездны противоречий совершенно не к месту раздался насмешливый голос:
— Нет, ну что ты к ней прицепился? Были же симпатичные чародейки или другие дамочки. А тебе все мало что ли было?

Раджед обернулся и оскалился, готовясь атаковать. Ему почудился слишком уж знакомый издевательский тон Нармо. Впрочем, таким же он сам разговаривал с Софией, выставляя ее глупой девчонкой, нежелающей покориться воле великого правителя. Однако даже ячед Эйлиса доказывал, что обладает характером, свободой воли. Ничем не отличается от льоров!

— А, это ты… Сумеречный, — протянул Раджед, меланхолично растекаясь на троне. Взгляд бесцельно блуждал по потолку, рябь в усталых глазах складывалась в сумрачной вышине в дополнительные узоры, придавая неуместные цвета каменным барельефам. На них тоже оседала нехорошая черная пыль, пока невидимая, как черная птица смерти. Впрочем, сдаваться без борьбы льор не намеревался; встрепенулся и вновь подошел к зеркалу, трепетно гладя стекло.

— Послушай, приятель, ты и сам знаешь, что мне четыреста лет, и в своей жизни мне хватило и чародеек, и дамочек с Земли… Но она… — Раджед запнулся, уставившись на отражение Эльфа, отвернувшись от него. — Она словно вынула душу… Исчезла, и вместе с ней исчезла моя душа.

Голос дрожал. После всего произошедшего что-то неуловимо сместилось в восприятии, в самом отношении к жизни, точно до этого он четыреста лет сидел в каменном саркофаге. Но вот вокруг него закружился рой событий, сводя с новыми людьми, заставляя узнать их с другой стороны. Не только София, и все же именно без нее сердце ныло и звало, ожидало невозможной встречи, точно и правда сама душа оторвалась от тела, устремилась следом за Софией в ее мир.

— Не боишься, что она станет потом одной из «дамочек с Земли»? — скептически протянул Эльф.

— Нет, поверь, я уже не мальчишка. Я могу различать. Я же ощущаю, как бьется это отсутствие души, — Раджед вздохнул, немного успокоившись.

Эльф терпеливо не уходил, пока хозяин башни приводил себя в порядок и менял одежду, сбрасывая вместе с ней неприятные думы. Внезапный порыв почти бесследно прошел. В конце концов, он просто слишком устал, а удручающий вид ячеда в остатках деревень пробудил самые мрачные мысли и предположения. А судорожное веселье остальных льоров не соотносилось с реальным спасением их мира. Они снова проиграли, уберегли от безвременной гибели Инаи, но потеряли целую башню. Владения Нармо разрастались с отвратительной скоростью.

Раджед неподвижно застыл подле стола, вертя в руках наливное красное яблоко. И вновь вспоминал о Софии, о тех неприятных уловках, к которым без зазрений совести прибегал, чтобы заполучить ее. Ныне они вызывали лишь неприязнь к самому себе. Кто же «заразил» его этой странной «болезнью», совестью? София? Сарнибу? Олугд? Эльф? Инаи? Или все сразу? Каждый по-своему, по капле вытесывали из цельной глыбы янтаря застывшего в нем человека. Но пока слетали камни и сыпалась драгоценная крошка, делалось больно, как и всякому существу, что переживает новое рождение. Вот только что-то вечно тянуло назад, наверное, именно это заставило не к месту бросить Сумеречному:
— Эльф… Вот ты мне все морали читаешь, — Раджед помедлил, но дурным видением вспыхнул яростный взгляд Нармо перед его побегом, поэтому льор продолжил. — Ответь лучше, что на самом деле случилось с Эйлисом?

Сумеречный, который до того спокойным призраком покачивался на воздухе, встрепенулся, точно пораженный молнией. Длинные пальцы дернулись и скрючились судорогой, точно когти хищной птицы. Что-то темное и неподвластное стражу всколыхнулось едва заметной рябью, которая предвещает цунами.

— Радж, я… — сорвался нервный голос Эльфа, губы его дрожали, шевелились беззвучно. В глазах застыла невыразимая боль при взгляде на Раджеда. Янтарный льор поразился случившейся перемене в поведении.

«Разрушитель Эйлиса», — звучали отзвуки в голове. И если врагу не приходится верить, то нет хуже беды, чем скрывающий правду друг. Друг ли все-таки? Или верно прогнал его почти на два года за постоянные недомолвки? Впрочем, злиться не удавалось, Раджед только подался вперед, но Сумеречный Эльф взмыл под купол тронного зала, сливаясь с барельефами.

— Что? Эльф, что? — в нетерпеливом замешательстве все вопрошал Раджед. – Не имеешь права?

Ох, как бы хотелось услышать любую страшную правду, но только не что-то, подтверждающее слова Нармо. Какой-то бред, бред! Янтарь не имел силы разрушить целый мир. Раджед буквально умолял всем существом, чтобы Эльф опроверг все подозрения, но тот лишь давился судорогами в горле:
— Я… Эйлис… Радж… Почему… Почему ты спросил?

— Нармо сказал, что я — разрушитель Эйлиса. Но ведь ты знаешь всю правду. Конечно, я ему не поверил. Но так не хочется сомневаться в лучшем друге, — Раджед улыбался, заклиная все высшие силы, чтобы Эльф рассмеялся в ответ, порадовался удачному розыгрышу, да хоть бы вновь подколол насчет Софии. Что угодно, но не этот танец умирающего паука под потолком. Эльф вцепился в камень, скребся в стены, озираясь затравленным зверем, словно что-то его преследовало. Кто-то. Нечто.

— Радж… я… Не надо! Нет! Не надо!

Через миг он обратился в черного ворона и, роняя смоляные перья, устремился к окну. Раджед кинулся за ним:
— Эльф! Стой! Куда?!

— Тьма… Она близко! — звучал голос Эльфа, минуя клюв птицы. — Тьма… Зачем ты спросил? Нармо! Проклятый паук! Вот каков твой план? Чтобы мой друг пробудил во мне тьму?

— Эльф! Все, Эльф! Все в порядке. Позволь помочь тебе, как раньше, талисманом.

— Поздно. Ты не можешь вечно спасать меня. Я проклятый, — выдохнул ворон, камнем кидаясь вниз через подоконник, однако тут же взлетая в ледяное серое небо умирающего мира. — Никого… не спасти.

Ворон растворился в морозном тумане, Раджеда вновь окутали незримые цепи вселенского одиночества. Прошел день, и другой, и третий… Резные часы отмеряли надлежащие интервалы, ударяли молотом, отсекали время жизни. В Эйлисе воцарилось вновь безмолвие. На западном материке оно царствовало повсеместно. Хотя, может, Нармо копался в могилах где-то рядом, а его никто не замечал.

Янтарный чародей ожидал новых подлых планов, новой атаки. Он осматривал свои владения, все чаще возвращаясь к каменному великану Огире. Огире — предводителю восстания ячеда, несокрушимому, несломленному. Олугд много рассказал об Огире, вспоминая все, что поведала об отце Юмги. Камень, оба обратились в камень. Кого-то чума еще миловала, оставив на веки вечные в образе чудной статуи, а кто-то ведь скитался в беспамятстве каменного великана. И неизвестно, что хуже.

«Мы всё это заслужили. Мы, а не они, — осознавал все отчетливее Раджед, вспоминая найденный ячед, укоряя почему-то голосом Сумеречного: — Но ты по-прежнему для них ничего не делаешь».

Он оправдывал себя, будто сторожит зеркало, оттого ему не до забот, что наполнили малахитовую башню. Янтарный льор только поражался Сарнибу, который буквально расцвел, когда его пристанище унылых дум наполнилось множеством новых людей. Что приятного в них?

Раджед осознавал, что на самых пышных балах уставал даже от равных по статусу, рассыпался в комплиментах, но тут же оценивал, кто строит заговор и готовится вонзить нож в спину. Он всегда раскрывал первым любые махинации интриганов и беспощадно сокрушал. Один раз подлил в напитки заговорщиков их же яд как символ настигающей мести. Вельможи — не ячед, но и не льоры, что-то вроде слабых магов — намеревались заполучить власть в льорате. Однако жестоко поплатились. И так не один раз. Потому Раджед, наверное, научился презирать людей за их алчность и тупость, но и сам сделался чем-то вроде зеркала их пороков.

Кому принадлежит отражение? Человеку ли? Или все же зеркалу? По крупице оно поглощает свет, и если перед ним постоянно маячит темнота, то стекло тоже чернеет. Так случается с зеркалами души. Впрочем, все это не оправдывало того отвратительного лицемерия, что он постоянно нес. И одновременно не скрашивало одиночества.

«Все меня покинули. Значит, такую жизнь прожил. Значит… заслужил», — думал Раджед, застыв вновь на самой вершине башни посреди сада зачарованных роз. На каменной скамейке когда-то сидел Сумеречный. Где же его носили бури вселенной? В какие галактики, какие миры? Помогал ли он кому-то или же разрушал, поддавшись воле искушения? Он унесся подальше от прямого ответа. И это отзывалось гнетущей обидой, ощущением предательства, которое горчило на языке невысказанным негодованием.

«А, впрочем, может, я и не хочу вовсе знать эту правду. Если она настолько страшная, что даже страж вселенной впадает во тьму, только вспомнит о ней. Лучше бы ответил, как спасти Эйлис и почему мы всегда так унижали ячед. Для меня-то это все уже традиция. А вот Аруга Иотил мог бы знать правду, но он сам почти окаменел», — размышлял Раджед, нервно срывая блеклые желтые розы. Лепестки крошились под пальцами.

Так тянулось время. Дух воина изнывал от ожидания поединка. Недобрым намерением хотелось уже, чтобы Нармо напал хоть на малахитовую башню. Однако Сарнибу после атаки укрепил защиту, да еще к малахиту прибавился цаворит, так что льорат сделался неприступной крепостью: невидимая башня, которая окутывала сбивающим с ног сном любого нарушителя.

«Перебраться бы туда же вместе с порталом, но восстановить его возможно только здесь. Или окончательно разрушить. Да и зачем мне все эти люди, которым я все равно до конца не доверяю?» — размышлял Раджед.

Ожидание помноженное на неопределенность — жестокая пытка, но все пронизывали эти два чувства, эти две жестокие недомолвки вселенной. Что-то обещало произойти, какие-то важные встречи выделялись на барельефе бытия, однако не позволяли различить деталей, прочитать имен да оценить обстоятельства грядущего. Льоры, которые умели видеть будущее, сгинули еще до рождения Раджеда. Но поговаривали, будто они предсказывали катастрофу для всего мира. «Придет разрушитель», — кричали они, но посреди войны льоров никто не слушал.

«Кто же этот разрушитель? И что случится потом?.. Какое потом, если все окаменеет?» — судорожно носились мысли, напоминая птиц посреди бури.

Так прошел почти год, и единственным утешением оставался портал в мир Земли. Раджед подолгу глядел на него, все отыскивая Софию, приникая к холодному стеклу, чтобы просто вкусить звуки живого мира по ту сторону. Но он не жаждал всей Земли, только одну короткую встречу с единственным человеком. Однако зеркало упрямо подкидывало ненужные пейзажи, иногда безмятежные, иногда страшные, как, например, кровавые джунгли, наполненные гулом автоматов.

«И этот мир ты хочешь захватить, Нармо? Да, для такого стервятника, как ты, там полно подходящих мест, как это, — только негодующе размышлял янтарный чародей. — Давай же! Покажись уже, раскрой свой план!»

Когти жаждали новых поединков, а не нудных тренировок для поддержания формы. Раджед выжал максимум из возможностей янтаря, распределив в идеальном балансе силу на оборону башни и подпитку своей магии. Что-то обещало случиться, разбухало гнойным нарывом. Но все никак не происходило, доводя до бешенства. Да еще подтачивало это изнурительное ожидание встречи, которая, возможно, никогда бы уже не случилась.

Он бродил по башне, как в бреду, и изредка говорил вслух с тяжким вздохом:
— София… София… Вернись. Я… Я поступил жестоко. И неправильно. Извини. Нет, все не то. Все какие-то сухие слова. Проклятье! Как больно!
София… Возможно, глупее меня поступков никто не совершал. Ну, значит, я старался! Но ты даже не услышишь меня… Я обречен навеки говорить с пустотой.

Раджед обращался к воздуху, стоя возле парапета и всматриваясь в пустынную даль, но мысленный взор пронзал пределы обоих миров. Отчетливой яркой картиной вырисовались черты Софии. Почудилось, словно она услышала — фантазия измученного рассудка.

Внезапно что-то всколыхнулось, нити магии обожгли почти забытым теплом. Однако через миг чародей осознал — он всю жизнь внутренне согревался этой мощной энергией, и лишь после поломки портала она иссякла, оставив ледяную пустоту. Ныне же башня словно громко вздохнула, пробуждаясь от болезненной дремоты.

Раджед кинулся вниз, в тронный зал: зеркало светилось умиротворяющими живыми искорками, рассеивая золотистые отблески. Льор не верил своим глазам, изумленно обходя кругом сотворившееся чудо. Руки дрожали от волнения, ноги желали нестись вперед. Однако он осмотрительно проверил, нет ли какой-нибудь ловушки. Но сердце подсказывало: это его фамильная реликвия вновь отзывается на воззвания владельца, вновь подчиняется его воле. София теперь казалась ближе, чем когда бы то ни было. Только несколько шагов ей навстречу. А дальше… судьба подскажет.

Но в миг великого ликования нарисовался полупрозрачный силуэт мрачного и взволнованного Сарнибу. Казалось, маг постарел, между бровей его залегла глубокая складка.

— Раджед! Будь осторожнее! Не покидай башню! Охраняй портал, даже если он не работает, — доложил Сарнибу. — Нармо где-то поблизости, словно учуял что-то. Мы втроем пытаемся настроиться на слежение, но он перемещается слишком быстро и хаотично.

— Я… — Раджед хотел бы поделиться великой радостью, однако со злостью коротко кивнул, как солдат: — Принято.

Сообщение от Сарнибу убило всю окутывавшую легким облачком эйфорию. Раджед уже в красках нарисовал, как рванется в мир Земли, найдет Софию. Если она забыла его, то он бы переиграл все с начала, совсем по-другому. Но что-то подсказывало: Эльф не лишил девушку памяти, просто в очередной раз соврал.

Эльф… Отчего же портал заработал? По какому волшебству? Сумеречный так и не появился в башне. Означало ли это, что друг погиб, умер? «Нет, он же не может умереть! Он страж вселенной», — успокаивал себя чародей. Однако чем больше он задумывался о случившемся, тем меньше радости оставалось в его сердце. Портал представал ныне хрустальной вазой, которая расколется от малейшего дуновения ветра, как призрачные миры Инаи. И вместе с ней планета Земля.

— Иссякни его яшма! — яростно ударил кулаком по раме Раджед, замерев с опушенной головой. Мысли застрекотали роем жалящих ос: «Если Нармо нападет, то Земля снова окажется в опасности! Так они бы наткнулись на пустышку, приманку. Но теперь…»

С тех пор в нем поселился страх, замешанный на противоречиях и соблазнах. Он желал вновь попасть в мир Земли, встретиться с Софией. Но одновременно тень Нармо нависала напоминанием об атаке на башню, что могла бы случиться в любую минуту.

Поэтому Раджед часами выискивал в библиотеки способы, как уничтожить портал. Раньше все его бесполезные труды уходили на создания средства, что оживило бы равнодушную гладь зеркала. Ныне же она сделалась податливой и прозрачной, как в былые времена.

«Как не вовремя… Как не вовремя! Если бы после победы над Нармо!» — сокрушался льор, затаив безотчетную тревогу о благополучии родного мира Софии, об этой странной и жестокой планете. Но все же живой.

Да еще Сарнибу доложил, что Нармо был замечен возле древнейших гробниц, но вновь мастерски скрылся. За ним неотрывно следовала какая-то черная тень. Может, так работала магия Илэни, может, еще что похуже. Разведка малахитового льора ничуть не успокоила.

Время тянулось болезненно и неторопливо. Накатывала волнами необъяснимая тревога. Она будила ночью, перемежаясь с кошмарами об окаменении и усиливая их. Она же сопровождала днем.

Раджед практически полностью переселился в тронный зал, перетащил туда все важные книги, узкую походную кровать и вообще не видел необходимости посещать другие этажи башни. Великолепие уже давно ничуть не тешило его. Он сторожил портал, с тревогой прощупывая колыхание магии, как мать вслушивается в дыхание больного ребенка. Вновь навалилась непомерная ответственность. В юности-то казалось, будто портал — это идеальная забава, которая позволяла заполучить что угодно из другого мира. Ныне же он оказался самым опасном объектом во всем их мире, одновременно самым желанным.

«София… Если бы найти тебя. Хотя бы посмотреть, как ты живешь. Я буду хранить оба мира. И тебя, чтобы с тобой не случилось чего-то ужасного на твоей жестокой Земле». — Так он часами вел мысленные монологи, понимая, что слова не достигают адресата. Он даже после чудесного исцеления артефакта не сумел отыскать верный адрес, хотя прокручивал ускоренной видеосъемкой все улицы Москвы. Кто-то все же создавал помехи. Может, в том состоял какой-то договор Софии с Сумеречным?

Мысли о пропавшем друге отзывались не меньшей тревогой, чем скребущая кошками на душе печаль от бестолковых поисков.

Но в один прекрасный — или все же ужасный — день Страж Вселенной вновь объявился.

— Э-эльф?! — пораженно воскликнул Раджед, застав Сумеречного посреди тронного зала. Тот появился нежданно-негаданно из воздуха. — Где же ты пропадал?

Пришелец медлил с ответом, игнорируя вежливые восклицания обрадованного друга, не воспринимая предложения отобедать и подобные проявления остатков этикета.

— Были… проблемы, — вздохнул вскоре Сумеречный, точно забывая говорить, поминутно уносясь следом за своими мыслями. Он выглядел изможденным: высокие скулы и острый нос выделялись ярче обычного, губы же истончились и побледнели, сделались бурыми, как после долгой болезни. Когда он небрежно снял капюшон, вместо сальных длинных прядей светился неаккуратно обритый череп. Казалось, кто-то второпях и с недовольством счищал набитой рукой волосы.

— Ты был в тюрьме? — предположил Раджед, встревожено рассматривая друга.

— Не совсем. Но почти, — вкрадчиво проговорил Сумеречный. Он устало вздохнул, плотно сжимая губы. Ни тени шутливости, ни оттиска невыносимых ужимок и метких фразочек, что обличали самую правду, больно раня иронией. Лишь одна усталость, отраженная картиной вселенской скорби и воплощением фатума.

— Ты что, все-таки попал в психушку? — вспомнил о таких заведениях в некоторых мирах Раджед. У них-то в Эйлисе для ячеда и обычных больниц никогда не существовало.

— Да, — безразлично приподнял брови Сумеречный, полуприкрывая глаза с опухшими веками.

— И как так вышло? С твоей-то силой! Эльф!

— Кое-что случилось. — Сумеречный явно не жаждал начинать такие разговоры; поглядел вокруг, словно не узнавая интерьер, покрутил затекшей шеей, но расправил плечи и отрывисто торопливо проговорил: — В мире Земли. Я держал «цепи тьмы». Держал и держал… Пока не вернул ее хозяевам. Распределил обратно на всех темных магов. Но, как видишь…

— Казалось бы, какие маги на Земле… Жалкие, слабые, — фыркнул недовольно Раджед. Он едва ли догадывался, что произошло в далеком мире Софии. Но зеркало эту беду явно не показало.

— Но их много. А вас мало.

— Значит… ты мне не сможешь помочь? — скорбно заключил Раджед, мысленно тут же укоряя себя за эгоизм. Ему бы предложить Сумеречному отдохнуть в башне, а не просить сразу о великом одолжении. Но оба понимали, что внешний комфорт — пуховые перины и золотая посуда — не утешат кровоточащую рану метущейся души стража.

— Смотря в чем… — слабо приподнялся край губ.

— Цель остается неизменной. Средства меняются, — пояснил Раджед.

— Здесь уж я бессилен. Заставить любить — это такое же недопустимое действие, как воскрешение из мертвых или встреча с самим собой в прошлом, — развел руками Сумеречный.

— Нет! Не надо никого заставлять, — резко запротестовал янтарный льор, не ожидая от себя такой горячности, но последнее время ему претил образ узурпатора из прошлого, коим он когда-то был.

— Радж… я в любом случае не могу вмешиваться, — легко и быстро обрезал крылья робкой надежды усталый ворон.

— Я подозревал. Просто… Я хочу быть с ней, — вздохнул Раджед, наконец, гневно пожаловавшись: — Но Нармо мешает, не позволяет оставить портал.

Он отошел обратно к порталу, придвинул к нему поближе складное кресло, окруженное стопками книг — так и протекало увязшее в расписном циферблате часов время.

— Я могу уйти в мир Земли, — обернулся к Сумеречному Раджед. Реальность расплывалась на грани лихорадочных предположений и несбыточных мечтаний, словно Эльф принес с собой отравляющие остатки безумия.

— Ты быстро умрешь, — констатировал страж, все так же неподвижно стоя посреди зала. Движения представлялись ему излишними. Казалось, так бы он и застыл очередной живой статуей Эйлиса.

— Но не сразу же. Сколько там? Если сто лет, то так даже лучше. Люди-то больше не живут.

— А если меньше?

— Да сколько бы ни было! Год, два… Четыреста лет уже прожиты, дальше — сколько получится, не такая уж высокая цена за короткий срок настоящей жизни. Сколько проживу, все мое будет. Рядом с ней.

— Даже так… — склонил голову набок Сумеречный, предупреждая со скорбной горечью в голосе: — Умирать придется мучительно.

Мука, терзание, казнь — все эти слова ничуть не пугали. Лишь леденящей могильной печалью отзывалась вечная истина: рядом с великой любовью всегда пролегает тропа смерти. Так или иначе, кто-то обречен остаться один… пережить прощание и похороны. Кто-то всегда остается один. Дети хоронят родителей, впрочем, много хуже, если наоборот. А влюбленных разделяют врата могильной плиты, обрекая считать месяцы и годы до новой встречи, где-то там, за пределом всех миров.

И как ни странно, Раджеда больше ничего не пугало. Наверное, они все слишком прирастали в этой жизни за тянущиеся столетия, страшились неизведанных далей. Но из-за этого каменели изнутри, покрывали сердца панцирем. Ныне же оно оттаяло, истекало жаркими слезами янтарной смолы.

— Я все понимаю. Все. Но отвечу: не такая уж высокая цена, — безнадежно улыбаясь, обернулся Раджед.

— Ты нужен Эйлису, — словно предостерегал Эльф. Он не желал терять друга.

— Зачем? Зачем… — выдохнул озлобленно льор. — Этот гнилой мирок уже ничего не спасет. Здесь ловить нечего. Одна загвоздка: портал-то только отсюда уничтожить можно. И его так старательно защищали, что никакая атака не сработает, если оставить ее, как говорят в мире Земли, бомбой с часовым механизмом. Мои предки знали, чего опасаться. Только при моем участии… Мог бы еще ты, но ты ведь не станешь? Я прав? Опять твоя любимая песня: «не имею права».

— Да.

— Какой от тебя толк? Все-таки, какой от тебя толк? — вскочил с места Раджед, обращая свое негодование податливым в своем молчании стенам. — Никакого!

— Я и не собака, чтобы служить и приносить пользу, — отрезал неприветливо Эльф, накидывая на выбритую голову капюшон. — Я вообще никому не принадлежу.

— Друзья и не принадлежат, они помогают друг другу, — вновь твердил эгоизм в Раджеде, однако он фактически умолял отправить себя на медленную смерть. Всего-то дел — уничтожить портал. Может, он бы еще попросил за обитателей малахитовой башни, они бы не сотворили зла на Земле. Да только им вовсе не находилось верного исхода: обрекать на окаменение в Эйлисе или на медленную смерть из-за чуждого магического поля на Земле.

— Но не в дурных делах, — поправил Сумеречный. — Послушай, может быть, она сама вернется к тебе.

— Я уже не хочу, чтобы она возвращалась в Эйлис, — Раджед с ненавистной нежностью гипнотизировал пристальным взглядом молчаливый портал. — Он умирает, и здесь стало слишком опасно. Я устал, друг, я смертельно устал вечно отражаться в зеркале своей пустоты. Всюду враги, всюду эта алчность. А я… велико ли благородство: сдерживаю их наступление на Землю, но сам туда не сбегаю только потому, что не выживу. Это зеркало — вот и все, что связывает меня с жизнью. Это еще долг перед теми, кто создал портал. Если Нармо и Илэни нападут, я его уничтожу.

— Но тогда ты не сможешь уже никогда найти Софью, — удивленно изогнул правую бровь Сумеречный. Он словно выжидал по своей неизменной привычке хранителя равновесия, когда льор сам выскажет нечто важное, в чем не желал себе признаваться. Или же Эльф просто боролся с вновь подкрадывающейся тьмой: пришелец все плотнее обнимал себя руками, изредка дергая плечами от волн озноба.

— Пусть так, — продолжал Раджед. — Но она будет в безопасности. Если мы не смогли сохранить свой мир, то пусть хотя бы ее не разрушится.

— Если люди не приложат к этому руку… — простонал едва слышно Эльф, и замер с гримасой ужаса, точно его мыслительный взор разом объял все войны и убийства Земли, а, может, и других миров.

— Хочется верить, что хотя бы на ее век хватит.

— Да… Все конечно. Все имеет свои рамки.

— Рамки… — вторил эхом льор. — История Эйлиса дошла до своих темных дней. А ведь наш мир моложе Земли. Но мы все — банкроты, — он с отвращением осклабившись, выплюнул это определение. — У нас нет настоящих чувств, нет сердец. Вместо них холодные магические камни. Ох, друг мой… Как же я устал! — Раджед подошел к Сумеречному, заглядывая тому в лицо, словно потерянный путник, что выспрашивает в последней надежде дорогу. — Это ошибки юности возвращаются ко мне с десятикратным превосходством? Или ничто не подчинено закономерностям и нет никакой справедливости?

— Случайностей не существует.

— Но я не вижу, что за закон во всем этом лихорадочном бреде, который творится с нашим миром. Последнее время я хотел бы стать просто человеком. Может, хоть это в твоей власти?

— Человеком… — гулом далекой грозы ухнул Сумеречный, точно льор озвучил и его заветную мечту. — А как же сила? Башня? Портал?

— Портал! — будто только вспомнил чародей. — Только он, проклятый, и останавливает.

— Но если бы ты стал человеком, как бы ты нашел Софью?

— Нашел бы, нашел. Если суждено. Впрочем, — он удрученно замялся. — Если я ей не нужен был как король, то как простой смертный тем более.

— Проблема не в титуле, постарайся это понять. Я видел много разбитых сердец средь богатых и много счастливых и среди бедных, — Эльф слабо-слабо улыбнулся с элегической теплотой. — Просто любовь не купить дорогими подарками, не разжечь пламенными речами. Она вообще неуловима… И я со своими знаниями, кажется, так и не нашел ей верного определения.

— Да, ты снова говоришь лишь общие фразы, чтобы как-то оправдаться в своем безразличии.

— Одно я знаю точно: любить и присваивать — это взаимоисключающие понятия.

— Я уже не желаю обладать ей… — Раджед вновь обернулся на портал и словно отчетливо увидел в нем Софию. — Я хотел бы просто оказаться рядом, убедиться, что у нее все в порядке. Хоть еще раз увидеть ее. Может, судьба и предоставила бы мне второй шанс без всех этих напыщенных речей.

Эльф неожиданно отшатнулся, затравленно глядя поверх головы собеседника, точно оттуда из всех темных углов надвигалась пугающая тень некого зла. Льор даже обернулся, опасаясь, что началось нападение на башню. Но Эльфа атаковали только его внутренние демоны. Он торопливо затараторил, словно задыхался после долгого бега:
— Лучше готовься к войне, Радж! Лучше готовься. Я плохой союзник. Особенно теперь. Я тоже банкрот! Предатель! Изверг!

— Эльф! Оставайся в башне, мой талисман подавит твою тьму! — Раджед приблизился к другу, схватив того за плечи и с силой встряхнув, чтобы как-то привести в чувства. Но Сумеречный только мотал головой:
— Нет, так мы оба останемся без сил. Сохрани свои. Это важно. Хотя бы ради мира Земли. Там София, там Эленор… Ради них. Да, ради них.

— Куда ты опять? — обескуражено восклицал Раджед.

— Ухожу! Из твоей башни… скоро тьма вернется. Я чувствую. — Эльф прижался к стене, проведя по ней пальцами. Но от его прикосновения оставался обугленный след на непоколебимом камне.

— Не поддавайся ей, друг!

— Здесь… не помогут речи. Но спасибо за них, друг.

Они обнялись, прощаясь, как будто оба отправлялись на верную гибель. На смертельную битву. Обоих пробирал ледяной озноб. Но Сумеречный слишком бысто канул в неведомые дали черным туманом, от которого явственно пахло дымом и порохом, точно хранитель впитал горечь пепелищ и запах громыхающих орудий — шлейф шествия смерти.

Он видел все, он чувствовал все, всех, каждого. И ничего не имел права изменить. Кажется, Раджед после стольких веков только теперь в полной мере понял, какое отчаяние раздирает сердце неудавшегося стража.

***

Нармо разрывал очередную могилу, глядя на Эйлис со скалы. На востоке светило ясное солнце, с запада наползали тучи: где-то разразилась ужасная гроза. Многочисленные цвета смешивались пестрыми самоцветами, точно такими, которые яшмовый льор получал себе один за другим. Он не торопился, действуя методично и четко. После неудачи с цаворитовой башней пришлось, правда, выслушать недовольство Илэни.

— Красавица, но тебе оказалось не досуг пойти со мной, — говорил тогда Нармо и только посмеивался над претензиями чародейки.

— Самоцветы нужны тебе, мне хватает и дымчатых топазов, — с гордостью аристократки отзывалась Илэни. Нармо только внутренне насмехался над ней: вот так они все! Каждый льор уверовал, что все определяет сила талисмана. Зато яшма, разноцветная яшма, знала себе цену: одной ее силы не хватало, зато род Геолиртов сохранил хитрые знания о подчинении других камней, их бесконечных комбинаций. За этим и носился Нармо по всему Эйлису.

Но иногда он просто наслаждался тишиной своей подлой неправильной работы. Мертвые давно молчали, сливаясь с пейзажем. Они не мешали думать, не требовали выбирать и играть на публику, позволяя созерцать красоту гибнущего мира.

Вот и ныне над горизонтом расплывался дождевой фронт, а солнце пронизывало его лучами, расщепляясь на отдельные блики, что световыми столбами достигали земли, свиваясь в прекрасные иллюзии.

«Невероятный вид, — отмечал Нармо, снимая грубую толстую перчатку и отирая пот со лба. — Да. Этот мир когда-то был очень красив. Очень».

Нармо помнил времена из своего детства, когда Эйлис наполняла жизнь. Но когда ему исполнилось двадцать лет, что-то сместилось, что-то сломалось. В двадцать лет как раз открывалась истинная сила талисмана, старение тела чародея замедлялось до исчисления возраста столетиями. Двадцать лет… Четыреста лет назад. В тот же год родился Раджед. В тот же год началась чума окаменения. И Нармо неосознанно всегда связывал эти события. Впрочем, причины его уже не интересовали, он начал собирать камни с момента гибели отца, увеличивал силу фамильного артефакта. С тех же пор искал, как пробить защиту янтарной башни.

«Да, когда-то был красив. Но теперь здесь только красивые камни и пора уходить. Дело за малым — убить Раджеда», — подбадривал себя Нармо, вновь возвращаясь к раскопкам.

Он пробил магией защитную плиту в пещеру, что служила гробницей для почтенного правителя минувших дней. Какого именно, они не знали: Илэни только указывала на наличие захоронений. Многие из них стерлись с карт, потому что память о побежденных династиях некому хранить. Остались только кости среди камней.

Куски бурой породы переворачивались, король попался очень древний, так как от него остались только нетленные драгоценности и истлевшие фрагменты тела, которые почти рассыпались под ногами. Зато богатый: управлял не одним самоцветом. Как-то научился. Нармо решил, что тоже научится однажды без вреда для здоровья. И за последние годы заметно продвинулся в тайном знании.

«Каждый выживает, как умеет. Мне просто не оставили выбора. Может, я вообще хотел стать художником. А так я теперь гибрид-мутант, уже не льор кровавой яшмы», — с самоиронией вел сам с собой диалог Нармо, наслаждаясь одиночеством свободы. Магия малахита, измененная и усовершенствованная другими камнями, не позволяла его обнаружить, так что он без опаски пересекал границы льоратов. «Просто не оставили выбора», — грустно повторилась мысль.

Гроза надвигалась и где-то на горизонте блеснула молния, подхваченная солнечными лучами, словно встретились две стихии. Открывался очень живописный вид, и Нармо представлял себя возле мольберта с кистью, однако он продолжал с увлеченным спокойствием копаться в древнем захоронении.

Из-за шиворота у него выбежал черный таракан размером с ладонь. Наверное, прятался в тепле кожаного плаща. Льор безразлично чувствовал шевеление усиков насекомого сначала где-то в волосах, потом на левой щеке. Мерзко? Для кого-то, не для него. Зато это существо было по-настоящему живым — отражение того, что остается в таких исчерпавших себя мирах. Не миражи в башнях, не видимость. Настоящие животные тоже застыли статуями. Коровы, олени, медведи, косули, лисы, волки — все. Даже птицы иногда падали в полете, обращаясь в монолиты.

Мир, проклятый кем-то уже четыре сотни лет. За что-то. Наверняка за что-то. Нармо это чувствовал, лишь прикидываясь наглым дельцом и пошловатым повесой. О нет, он лучше всех чувствовал, что с Эйлисом что-то не так, что-то ужасное стряслось с ним намного раньше, чем все забили тревогу. И казалось, что с пытливым умом яшмовый льор нашел бы разгадку этой тайны. Да еще он знал страшнейший секрет Сумеречного, хотя скорее догадывался. Слишком сложный механизм лежал за завесой этих мировых мистификаций. Оставалось лишь смеяться над убогим, как промотавшийся богач, миром и над самим собой: «Веселые на Земле люди: когда с одобрения государства и сдаешь в музей — ты археолог. Когда себе — ты грабитель. А у нас с музеями как-то не заладилось».

Он не ощущал вины перед мертвецами, не чувствовал связи с какими-то традициями и сакральными ритуалами. Он просто методично добивался своей цели.

— Зачем ты сказал ему? Что ты ему сказал? Отвечай! — пророкотал над ухом знакомый голос. Нармо медленно обернулся, только стряхнул таракана с головы на ладонь, обращаясь к насекомому, так унижая собеседника:
— Все и ничего. Хороший лжец всегда говорит правду.

— Не Раджед виноват! — Сумеречный Эльф сжимал меч, готовый изрубить на куски собеседника. Тень смерти покалывала приятно-отвратительными иголками адреналина.

— Конечно, во всем виноват ты, — бросил Нармо, расплющивая в кулаке таракана и более не ощущая веселья. — Мы лишь пешки в ваших играх, да, высшие силы? А? Так это называется? Сильнейшие чародеи — пешки? Но если не Раджед, так и рассказал бы ему все сам. Что же унесся невесть куда?

— Потому что… Еще рано… Еще… — Эльф нервно облизнул спекшиеся губы, опуская меч.

— Потому что ты просто трус.

— Нет. Я Знающий, и в этом проклятье.

— Был бы Знающим, подумал бы о последствиях. Мне тоже не всегда хотелось в мир Земли. Но кто мне оставил выбор? С самого рождения… — вздохнул Нармо, потерянно рассматривая надвигавшуюся грозу.

— Думаешь об окаменении? — почти с участием вдруг обратился Эльф. Он пытался договориться.

— Да, пожалуй, думаю, — пожал плечами Нармо, вновь закрывая лицо маской широкой хитрой ухмылки: — Но все сводится к простому — жизнь Раджеда. Так и так: убив его, мы снимем проклятье или приберем к рукам другой мир. А вообще… если и то, и другое, то у нас будет целых два мира.

— Ты не посмеешь! — вырвалась угроза.

— И кто меня остановит? Ты?

— Может, и я! Если ты представлял меня чудовищем, то все твои фантазии покажутся бледной тенью перед моей реальной тьмой!

— Что ж, может, проверим? Илэни, будь добра, — протянул вольготно Нармо, лениво выпрямляясь и потирая затекшую при ковырянии в склепе спину.
Сумеречный вздрогнул, когда из тени соткались очертания женской фигуры в непроницаемо черной бархатной накидке с кровавым подбоем.

Илэни никак не выдала свое присутствие, словно образ самой гибели. По плечам ее струились распущенные черные волосы, застывшие глаза созерцали каждый миг то же, что и глаза стража: сотни мертвецов вставали для них четкими образами и выглядели более реальными, чем окружающие. Но Эльф каждый раз боролся с этими явлениями, Илэни же поддалась течению, вслушиваясь в отзвуки потерянных в линиях мира голосов ушедших навеки. Однако она не хранила память обо всех ушедших, а беспощадно использовала запретную силу. Ее сопровождала тьма, которая не позволила Сумеречному вовремя среагировать, почувствовать ее присутствие. Илэни с неуловимой быстротой оказалась за спиной у Сумеречного и обняла его без толики ласки, принося лишь пронизывающий холод.

— Мертвецы и могилы — вот моя вотчина, вот то, что делает мою силу неисчерпаемой, — проговорила она безразлично. — Моя тьма как катализатор твоей. Ох, Страж, ты мог бы стать нам неплохим союзником.

Эльф чувствовал пульсацию нараставшей вокруг черной воронки. Илэни тоже ее видела, а Нармо не считал нужным, только погрозив своей пассии:
— Илэни, я уже почти ревную!

Сумеречный застыл в губительных объятьях Илэни, которая обвила его не просто ледяными руками, но оплела дымными щупальцами тьмы. Черные топазы взывали к самым опасным уголкам мрачной души стража.

— Что вы… Что вы сделали?! — шептал Эльф, простирая руки к небу, уже целиком закрытому непроницаемым дегтем грозовых облаков.

— Ты же всезнающий, догадайся, — все насмехался Нармо, возле которого уже безмолвно стояла с надменным взглядом Илэни. Ее ловушка сработала: голоса мертвых хлынули в голову стража, они глядели вечным чувством вины. Убитые им, но большинство — просто не спасенные. Однажды его наделили силой, чтобы всех защищать, одарили обостренным чувством долга и состраданием, но тогда же обрушился запрет невмешательства. Из противоречий рождалась тьма.

— Дымчатые топазы — камни смерти. Я тоже слышу их, вечно слышу этот гул голосов! У нас похожие силы, не правда ли? Мы оба несем только смерть и разрушения. Разве нет? — проговорила Илэни, и Нармо не услышал, какой вселенской мукой исполнен ее голос, она ведь не выбирала свой талисман. Но все же она управляла силой, она сама решала, как направлять свою силу. Эльф никогда не сумел бы помочь чародейке, проклиная ее за содеянное:
— Ведьма! Смерть — это неизбежная часть жизни! Но ты превратила свой дар в проклятье!

— Ты тоже. Своим предательством света. Не это ли случилось две с половиной тысячи лет назад? А что ты сделал четыреста лет назад? Благо? О! Нармо все рассказал мне, — отозвалась торжествующе Илэни, под стать Нармо ядовито улыбаясь ярко-алыми губами.

— Скоро весь Эйлис будет знать. Все узнают, кроме Раджеда, который по-прежнему считает тебя своим другом. Какая ирония! — алчно возвещал яшмовый льор.

— Ты же знаешь, что если во мне проснется тьма, то я вас не пощажу! — Рука сама тянулась к мечу, но Сумеречный все еще сдерживал себя. Однако мрачная тень все отчетливее выползала из недр подсознания. Монстр рвался наружу, срывая последние цепи.

— Да. Ну вот и проверим вероятность всезнания и вседозволенности. У тебя ведь есть ограничения.

— Паук! Стервятник! — проорал в отчаянии Эльф, непроизвольно добавив еще пару крепких слов из разных языков. — Откуда ты столько узнал обо мне?

— О… Это было сложно! Но я наблюдательный, и использовал свое зеркало не только чтобы подглядывать за девицами. Кое-какие архивы семарглов все же находят. Здесь и там, в разных мирах. Я еще триста лет назад догадывался, что мне пригодятся эти знания. Достаточно просчитать верное стечение обстоятельств.

— И все же… Если сейчас пробудится тьма… откуда тебе знать, что я не уничтожу весь Эйлис? — сдавленно хрипел страж.

— Игра ва-банк, — признался Нармо. — Такие времена настали, выбора не особо много. Но мне нравится риск.

Однако слова тонули и обессмысливались, как и все мироздание. Уныние и безрезультатность всех попыток исправить всю жестокость вселенной кидали в бездну.

— Зачем спасать тех, кто не хочет быть спасенным? Каждый раз терпеть упреки без вины и оставаться виноватым, — шептала тьма устами Илэни, но губы женщины шевелились беззвучно, потому что в голове поднялся вой тысяч колоколов.

— Тьма! — возопил Сумеречный, закрывая лицо руками, заламывая локти к молчаливому небу. И раскинувшиеся черные крылья придавали ему пугающее сходство с плачущим ангелом тьмы.

— Вот и истинный ты! Мы разбудили тебя! Как Раджед однажды разбудил меня! — почти пела топазовая чародейка, срываясь то в шипение, то в вой.

— Вы… уничтожили… и себя… и меня, — дрожали неверные слова, зазвеневшие новым восклицанием: — И этот мир! Только вы!

— Вот еще одна великая ложь. Что ж, пора бы рассказать Раджеду, пусть хоть перед смертью узнает правду, — не ощущал настоящего страха Нармо.

Впрочем, чародей и его замыслы уже не интересовали, никто не интересовал, в голове только на разные лады застыл призыв под барабанный бой: «Убей! Убей! Убей! Убей всех! Нет! Не здесь! Здесь слишком мало! Мне мало семерых! В другой мир! Вперед! Убей!»

Эльф расправил крылья, с которых осыпался тяжкий пепел и обжигающие искры. Тьма вела его прочь из Эйлиса, в другие миры, в далекие пределы.

Мало! Мало! Ей всегда было мало жертв! Мало убийств!

И лишь сила семарглов, дарованная стражам, сдерживала ее — он убивал только обреченных, только тех, кто погибал в следующие сутки. Поэтому тьма вела прочь, в каменном мире разворачивалась своя фатальная драма. Фигуры расставили себя на шахматной доске. Два короля и королева, две черные фигуры и… едва ли безупречно белая. Но все же. Лучше, чем тот мрак, что сковывал разум Сумеречного. Не спасали ни мысли о дружбе с Раджедом — все ложь, все лишь для сокрытия секрета. Ни светлые чувства к Эленор — все равно не дотронуться, все равно она смертная. Ни вечный долг стража — никому не должен, если все гнали. Кого спасать, если никто не желал быть спасенным?

Каменистые пейзажи сменились незнакомыми полями. Нити магии колыхались натянутыми струнами. Другой далекий мир разверз пасть нескончаемого противостояния — то, что так жаждал мрак, который питался гневом, страхом, отчаянием… Злом.

***
Они вели войну уже больше тысячи лет. Недолгие перемирия лишь распаляли ненависть. Они забыли, за что возненавидели друг друга: два королевства, два народа, одни и те же люди, похожие слишком во многом, чтобы уподобляться животным.

В умах их не жило ничто, кроме жажды борьбы, и они не собирались вступать на путь эволюции, изобретая лишь все более совершенные способы уничтожения врага. Одни звались варварами, другие организованным королевством, хотя слишком немногим различались в своей жестокости.

Сумеречный Эльф прибыл в их ограниченный мир, испытывая отвращение к живому и жизни. Что он ощущал? Не более чем тьму в себе. Те страшные полосы, которые ознаменовывались чередами жестоких убийств. После прорезала ножом боль, раскаянье. Но ныне он не собирался щадить никого.

Короли вели армии на борьбу, разрушение. Правители внушали боевой дух воинам, распаляя горячие сердца искренними на вид речами. На самом деле за всем их величием лежали властолюбие и корысть, ради которой они отправляли людей проливать кровь, расчленять плоть, ломать судьбы и едва начавшиеся жизни. «Видимо таков закон Вселенной: не успеет ознаменовать своим пришествием на планету человек, он уже вынужден поганить окружающий его ослепительный, неповторимый мир, он уже забывает об истинной красоте, непререкаемых идеалах, забывает и о том, что он часть мира. А когда сознает, уже поздно, в его сознание слишком глубоко впитался яд эгоиста» — зло рассуждал Сумеречный.

Небо наливалось багрянцем. Сотни коней топтали землю. Их тяжелые копыта оставляли глубокий рубец на измученной почве, почве, что могла даровать сочные колосья, почве, что зеленела каждую весну новой травой, приглашала под прохладную сень деревьев — ее верных сыновей, сыновей, что не оставят мать, не предадут самих себя. Природа хранит равновесие, оно вечно, но невозможно хрупко…

Сталь врезалась в сталь. Озверевшие глаза встречали такие же взгляды. Различить свой-чужой могли лишь по грубой форме, доспехам. Есть войны освободительные или оборонительные, почти праведные. Но иногда борьба превращается лишь в бессмысленную стычку хищников, делящих территорию.

Ритуально заплетенные космы варваров трепал ветер, лезвия мечей пили жадно кровь. Арбалеты противников не уставали пробивать чьи-то доспехи, разрывая плотоядно сердца. Над полем брани клубился дым, каждый миг поднималась в туманное небо вместе со стоном чья-то душа. Барабанные перепонки устали от команд и скрежета. Каждый раз убеждали, что это будет последняя битва, что победитель завладеет всем, но так как победителя не случалось, приходилось продолжать да продолжать — и так до скончания веков…

Сумеречный зловещим незнакомцем наблюдал с утеса. Его не замечали. Бледные губы его выделялись четким профилем; глаза, как у безликой тени, прятал густой блик капюшона. Внизу люди, обычные люди, не отягощенные никаким проклятием, не обреченные на вечные страдания, разрубали друг друга на куски. Вечные распри не давали взглянуть на небо.

«О! Небо! Как прекрасна твоя недосягаемая вышина, какой неясный трепет ощущает сердце, когда влажные глаза пронизывают твою прозрачную глубину. Но на земле…» — взывали осколки светлой части сознания. Однако небо безмолвно созерцало разверзшийся черной бездной хаос.

Жестокость сражения достигала пика. Эльф недобро улыбнулся и метнулся черной птицей смерти вниз. Упругие крылья поддерживал ветер, горделивый взгляд зрачков отражал редкие лучи.

Через мгновение меч сверкнул в руке, и все сгинуло в темноте. Не осталось ни звуков, ни света, ни времени, ни пространства — только зло. Тьма питалась сотнями смертей обреченных — тех, кто и так остался бы на поле боя. Но если в обычном состоянии Эльф лишь скорбно наблюдал, то ныне он вмешивался в ход истории одного из миров. Почти беззаконно, ведомый лишь жаждой крови. Он мог бы испепелить всех одним щелчком пальцев, но вместо того алчно рубил и пронзал, вращая мечом. Кое-кому он даже позволил вступить с собой в поединок, лишь чтобы лишний раз показать свое превосходство. И тогда против него объединялись две армии, два заклятых врага. Но ничто не сулило спасения от неудавшегося Стража Вселенной. Ни острый клинок, ни меткий выстрел арбалета не сдерживали монстра.

Его покрывала кровь людей, он с наслаждением впитывал ее аромат, слизывал с губ, словно вампир, даже впивался в чьи-то шеи зубами. Он почти не осознавал себя, разум заполняла единая тьма, что навеки сковала его родной мир. Его зло, его проклятье. Но в те мгновения он питался вседозволенностью кошмарной свободы. Почти ничто не сдерживало, никакие обещания и ответственность. Вместо звуков осталась единственная песня его меча в буре клинков, она звучала громким воем, яростной музыкой уничтожения.

Темный смеялся, и от каждого его возгласа воздух наполнялся морозным ветром, а по испепеленной земле стелился иней. И некоторые жертвы застывали ледяными изваяниями.

Много же веселья в тот день получила тьма, много страданий причинила. Не нашлось никого, кто сумел бы остановить ее, сдержать, рассеять… Ни единый воин не выстоял бы в поединке против неудавшегося Стража Вселенной, который сделался не ее хранителем, но проклятьем, самой главной опасностью. Разве только тьма не умела управлять линиями мира, оставалась слепа для этого сияния, однако же ей хватало одного старого меча, чтобы ад сражения показался блаженством пред лицом того, что вершил темный Сумеречный.

Позднее уцелевшие варвары нарекли его Серебряный Мрак и начали бояться как некую невообразимую кару, самое темное божество. Страх передался многим поколениям, ведь грабительский поход оказался гибельным для всех. Сумеречный Эльф не пощадил никого, воины в панике метались по полю боя, ища спасения, но находили лишь острие меча. В наступавших сумерках разлетался тысячами копий монстр.

Чудовище вспарывало пространство стеклянным взглядом, в бездне которого крылся ужас, отвращение к себе, беспредельная жалость, человеческий страх, но лишь где-то на самом дне. Мутную поверхность кропила алыми оттенками ненависть и тьма.

Когда все закончилось, и первые цветки рассвета прокрались в мир, темный страж исчез, как призрак. Его душа в мучениях рвалась из оболочки, но ее приковали цепи.

Кошмар закончился, оставшиеся храбрецы — или несчастные, помилованные, чтобы сохранить страшную легенду-быль — стояли в растерянности на изрытой вмятинами земле, усыпанной изуродованными до неузнаваемости телами, испещренной выпавшим из рук оружием.

Остатки обеих армий глядели друг на друга, но не замечали. Что теперь? Никого не осталось, делить больше нечего. А было ли что делить? Хоть когда-нибудь имело смысл?

В очерствевших сердцах проснулась тревога: неужели все во что верили — ложь?

Обескровленные ужасом Ночи Погибели, как ее впоследствии назвали, оба королевства замерли на долгие годы. Они боялись возвращения Серебряного Мрака, и страх сплотил их, заставив однажды забыть о великой вражде. Однако это случилось много позднее, все грядущие события подсказало всезнание. В масштабе истории — даже благо, прекращение бесконечных войн. Но сколько жизней загублено за одну ночь…

***

Сумеречный Эльф очнулся где-то на окраине гигантского города в подлеске, и содрогнулся — его покрывала кровь. С ног до головы он измарался в этой багряной субстанции. И не удалось бы вовек отмыться от нее. Тьма отступила отголосками безумия. Но Эльф в панике рассматривал свои руки, свой меч, доспех из драконьей кожи, подкованные металлом сапоги воина — все слилось единым пятном, отяжелело от пропитавшей их густой влаги. Кое-где она уже запеклась уродливыми бурыми разводами, но где-то стекала свежими ручейками. Отросшие по воле хозяина темно-русые волосы свисали алыми сосульками, Эльф суматошно пытался выжать их или вырвать с корнем. Ужас от содеянного перехватывал судорогами горло, вырывая нервозный клекот.

«Раджед… Я… Проклятье! Все, как и планировал Нармо! Он нападет на башню! Радж! Ты должен услышать меня! Должен! Тебе грозит опасность! Опасность!» — метались безумный мысли, однако телепатия не работала.

Эльф попытался подняться, однако только выгнулся выброшенной на берег рыбой, и рухнул ничком, вгрызаясь зубами в снег. Он зло пережевывал снежинки, едва не рыдая от досады: он, самый сильный и могущественный, попался на такую уловку. Вновь не совладал с собой, с этим вечным разладом двух противоречивых сторон его личности. И вот ныне по его вине мог погибнуть лучший друг. Янтарный льор еще не ведал, что Нармо подчинил себе почти все беззаконно украденные самоцветы. Все вместе они давали чудовищную силу, которой хватило, чтобы сбить с толку самого стража вселенной.

Сумеречный, надеясь на тревогу и злость, снова дернулся, но потерпел катастрофическое фиаско, вновь упав червяком. Его бил озноб, точно из-за тяжелейшей лихорадки, и так же накатывали волны слабости. Тьма выпила его до дна, все силы ушли, чтобы противостоять ей, загнать обратно в недра подсознания. Раджеда с его спасительным талисманом-янтарем рядом не оказалось: сам отверг руку помощи.

Каждый раз Эльф платил высокую цену, отвоевывая себя у кровожадного монстра — этого вечного порока, этого «подарка» от его родного мира, где правило само зло. То ли обреченность по праву рождения, то ли концентрация собственных дурных помыслов — он не ведал, так же как и не помнил ничего о себе до шестнадцати лет. Тьма-свет-тьма… Чет-нечет-чет — незримым ритмом мироздания, бьющим пулей в висок. И так каждый раз…

Эльф облизнул иссушенные губы — и вновь ощутил вкус чужой крови, содрогнулся. Скольких же он убил? Тьма не рассказывала, не приносила точных чисел. Она напиталась достаточно, чтобы полностью поглотить силу Стража Вселенной — вот, чего больше всего на свете боялся Сумеречный. Его великий дар, использованный тьмой, равнялся концу Вселенной. Потому он сражался с самим собой, но из-за показавшей себя во всей красе тьмы светлая часть валялась в грязном снегу на обочине одного из множества миров, где-то на границе бесконечного города дыма.

 — Радж… Радж! Это я… я во всем виноват. Все из-за меня… — бормотал в бреду Сумеречный, осознавая, что приблизился к «разлому» незнания, белой полосе, о которой насмешливо говорил Нармо. Этот паук знал, как сплести заговор даже против Стража.

Да, Эльф победил тьму, долг перед мирозданием победил, однако силы покинули его, словно схлестнулись два начала, взаимно сокрушив друг друга. Остался только измученный человек, раздавленное существо, которое застывало в позе эмбриона в снежной постели негостеприимного подлеска.

Лучше бы никогда не рождаться, не страдать, не чувствовать. Лучше бы никогда не вступать в этот день, где готовились убить лучшего друга. В который раз Эльф сетовал, что не умеет вмешиваться в течение времени, впрочем, если бы умел, то не имел бы права. Как всегда. Как везде. Великая сила нарекла его хранителем равновесия, вовсе позабыв, что он человек. И для человека порой предательство дружбы страшнее, чем нарушение равновесия мироздания. Чаши весов при должной сноровке можно поймать и уравновесить вновь, а доверие ломкий хрусталь — разобьется, да без шрамов не восстановится.

— Раджед! Я верю в тебя! Не сдавайся! Я скоро… Скоро, — твердил Сумеречный, теряя сознание, то ползя куда-то по снегу, то замирая живым мертвецом.

Вскоре в сознание начали приходить образы тех, кого он убил. Они вставали слишком отчетливо, их нити судеб впивались в видение от начала до конца. Не смазанные тени на поле брани — неповторимые существа, венец творения, люди, наделенные свободой воли, каждый со своими тщаниями и стремлениями, даже если весьма простыми. Для Стража Вселенной каждый был не далеким, а ближним, за каждого болела душа. Однако для тьмы все сливалось. Сумрак же почти равнодушно рассматривал их, усталость слабо доносила факт того, что это совершил он, его меч.

Но если бы еще одна душа присоединилась к этому скорбному ряду, Эльф бы не перенес, отдал бы себя окончательно на волю вечной тьмы. А там уж — пусть хоть семарглы останавливают. Эти вечные существа, однажды передавшие ему запретное знание высших сфер. Они все жаждали совершить какое-то величайшее благо — оказалось нельзя сделать всех счастливыми сразу, да без испытаний. А уж таких, как Нармо, и вовсе хотелось испепелить на месте. Не трогали их грустные истории, не в те мгновения, когда Сумеречный полз среди снега, стремясь нащупать портал. И все тщетно! Вряд ли он когда-либо раньше настолько проклинал свою беспомощность.

— Как похмельный пьяница, — горько насмехался он над собой, однако срывающимся голосом скулил, отчаянно выл: — Раджед! Выживи! Может, ты сильнее меня! Выживи, умоляю! Иначе все, что я сделал с Эйлисом, напрасно! Выживи, я все расскажу! А потом хочешь — убей меня сам. Или мы вместе все вернем! На камнях снова заблагоухают цветы… Птицы запоют… Только выиграй в поединке с Нармо! Пожалуйста выживи!



Сумеречный Эльф

Отредактировано: 10.06.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться