Сны Эйлиса. Часть 2

Размер шрифта: - +

9. История срывает маски

Умереть за всех — несомненно, благородная и невыносимо тяжелая миссия. Однако она требует известной духовной чистоты, самоотверженности и жертвенности. Возможно, Эйлис готовил Софью к этому всю жизнь, сначала несмело звал, потом настойчиво диктовал и передавал в разных формах свой сигнал бедствия. Однако невольно услышавшая зов мира все больше и больше сомневалась, с чем связано ее неожиданное возвращение, ее способности открыть портал.

В уютных стенах тихой библиотеки пугающее пророчество Сумеречного Эльфа казалось далеким и непонятным, подобно горному эху. Слова неудавшегося Стража состояли из одних противоречий. И все же, если он просил умереть за мир, Софья обнаруживала в себе недостаточную чистоту духа для сакральной жертвы.

Прислушиваясь к себе и вспоминая новые ощущения тела, она даже укоряла себя, что вернулась вовсе не в Эйлис, а именно к Раджеду. Ох, этот пленительный аромат меда и специй, пронесенный в сердце через семь долгих лет… И все же янтарный льор был неотъемлемой частью своего родного мира.

Софья терялась среди внутренних противоречий. Она сидела на бархатных подушках обширного подоконника и нервно обхватывала колени, сминая легкую ткань синего платья. Неужели она все-таки откликнулась на чисто внешние проявления любви? Красоту, изящные слова и, естественно, рыцарские проявления самопожертвования. Но ведь для настоящей любви жертвы недостаточно.

«Не знаю… Не знаю, все ли здесь правильно. Однако я себя вовсе не чувствую виноватой. Нет-нет, если бы все оказалось неправильно, я бы сошла с ума от чувства вины. Так случалось всегда, когда я делала что-то неверно. Еще со школы, когда пыталась утаить от родителей плохие оценки. Стыд слишком сжигал меня, чтобы кому-то солгать или поступить безнравственно», — вздыхала мысленно Софья, закусывая губы, невольно вспоминая жаркие поцелуи чародея.

Все же она не ошиблась: Раджед оказался совершенно «ее человеком», только обновленный, очищенный от шелухи ненужного пафоса. Она в полной мере осознала то, что твердила ей чудаковатая мрачная сестрица-гот: не ждешь великого чувства, но оно само находит и увлекает в иное измерение.

В то утро, несмотря на воющий за окном ветер, Софье все и правда казалось совершенно иным, спокойным и радостным. Хотя все ее существо балансировало на грани паники и ликования. Но стоило только приблизиться к Раджеду, или просто поймать его задумчивый сияющий взгляд, как всепоглощающее умиротворение отгоняло любые печали и тревоги. Сама идея возможной гибели, предначертанная видениями стража, отступала.

И все же оба не смели в полной мере определить эту растворенность друг в друге, эту симфонию двух душ. Словно какой-то важный элемент постоянно ускользал от обоих, что-то самоочевидное, как предмет, который находится всегда перед глазами и от того делается почти невидимым.

Спокойная нега раннего утра сменилась часами в библиотеке. Софья сама пожелала поскорее отвлечься от праздности, которая, по ее мнению, губила самые благородные порывы. Все-таки она вернулась ради Эйлиса и мысленно запретила себе проводить слишком четкую границу между долгом и чувствами к чародею. Если нет острой необходимости выбирать что-то одно, разве имеет смысл дополнительно мучить себя? Она любила Раджеда и возвращалась ради Эйлиса. Благодаря льору и его друзьям, Эйлис сделался вовсе не чужим для Софьи. Если бы маленькую путешественницу семь лет назад всюду встретили только мрак и парад человеческих пороков, то она, вероятнее всего, махнула бы рукой на судьбу какой-то мерзопакостной планеты.

Ныне же она лихорадочно шарила по стеллажам с книгами, лишь иногда присаживаясь на подоконник, перелистывая очередной фолиант. Она сопоставляла факты, записанные на пожелтевших страницах со своими обрывочными конспектами. Проводила аналогии с историей Земли, выделяла закономерности, применяя все университетские знания. И делала она все это вовсе не ради себя.

После нескольких часов изнурительной работы, Софья не осознала, а скорее почувствовала: она готова спасти Эйлис ради Раджеда, как он закрывал портал ради Земли и ее жизни. Ах, если бы только удалось каким-то чудом сохранить оба мира и свои хрупкие жизни, поставленные на кон в этой бесконечной борьбе! Ведь только теперь впервые озарило их души настоящее спокойное счастье. И даже грань смерти не столь страшила, не как раньше, в этом ледяном заснеженном мае. К тому же жемчуг необъяснимым образом успокоился. По-прежнему он упрямо доносил сотни голосов страждущих, однако они уже не сбивали с ног, не опрокидывали волной, несущей на острые рифы нестерпимой боли. Софья словно знала наверняка, что делать дальше. «Потерпите, я слышу! Я всех слышу! Потерпите!» — откликалась она на гомон голосов закованных в каменные саркофаги людей. Эйлис не умер — он заснул. И где-то среди обломков великого знания древних правителей обреталась тайна, способная пробудить его.

— Ну как ты? Не устала? София, душа моя, уже сияние Сураджа перекатилось за полдень, а ты все над книгами, — беспокоился Раджед, указывая за окно, где затянутое дымкой небесное светило медленно ползло к западной границе скалистой равнины. Как оказалось, Сураджем называлось местное солнце. Видимо, частично в его честь назвали и янтарного льора, словно предрекая его изменчивый характер, способный одновременно и больно обжигать, и пробуждать жизнь. Как звезды даруют тепло планетам, Раджед теперь стремился окружить заботой свою гостью.

Софья и правда устала, потому временами прижималась лбом к груди Раджеда и так они застывали минут на пять, успокоенные взаимной нежностью. Однако вскоре обоих будил безотчетный долг перед Эйлисом.

«Если они смогут очнуться… Если будут счастливы… Я готова пожертвовать своим счастьем, пусть разделится на всех, прольется дождем, прорастет травой… Если бы только», — ослепляли внезапными всполохами разрозненные мысли, пока основное внимание сосредоточивалось на очередной книге.

Уж вечер вступил в свои права. Раджед пару раз стремился позвать ее отобедать, однако Софья ограничилась только гроздьями винограда и чудесными алыми яблоками. Теперь-то она не опасалась, что их сладкий сок погрузит ее в пьяный дурман. О нет, разум работал на пределе. Голос жемчуга подстегивал его еще больше, словно в мире Земли мистический транслятор улавливал голоса тех, кому никак не удалось бы помочь. Здесь же артефакт принимал потаенные импульсы своей среды. Внимание людским скорбям нашло цель и смысл. И все же… Земля… Кто же спас бы Землю? Видно, у каждого свой долг написан на роду.

«Если бы спасти и Землю… если бы! — вздыхала Софья. — Но, видимо, нельзя, чтобы все были сразу счастливыми, без свободной воли и испытаний. Как же спасти разом всю Землю, если ее судьбу выковывают несколько миллиардов таких же свободных выбирать, как и я?»

Эйлис же словно намеренно погрузил себя в анабиоз, не выдержав вопиющей жестокости вечной войны льоров. Словно намеревался приступить к перезагрузке. Но какой ценой?

— Все. Теперь точно все подтверждается! — воскликнула Софья, прерывисто дыша от волнения. Раджед даже подскочил с софы, на которой удобно расположился вместе с много раз прочитанной книгой истории Эйлиса и возникновения льоратов. Для него среди закорючек иероглифов не обнаруживалось уже ничего нового. Пресловутое правило: «прячь на самом видном месте». И оно-то порой милостиво обходило непосвященных новичков. Может, для того и дана человеку слишком короткая жизнь, чтобы не возгордился и не потерял из общей закостенелости рассудка способность по-новому видеть привычные вещи.

— Не поделишься ты со мной? — приподнял изогнутую черную бровь льор, приближаясь к Софье. Она же в свою очередь нервно водила пальцем по найденным строчкам.

— Поделюсь, — кивнула она. — В книгах Сарнибу я узнала, что льоры не были изначально почти бессмертными.

Раджед недоверчиво помотал головой. На миг в нем вновь возникла неприятная покровительственная манера, свойственная более опытным в том или ином деле людям. Софья слегка поморщилась, хотя неприятный мираж быстро растаял.

— Ты хочешь сказать, что льоры были… — недоуменно протянул Раджед, сжимая кулаки и инстинктивно прикасаясь к амулету. Этот жест всегда сопровождал его в минуты величайших потрясений, словно в родовой реликвии он искал неизменную защиту. И правда — что может быть надежнее, чем мудрость предков? Однако бойкое заявление Софьи неизгладимо поразило его, когда чародей в полной мере уловил ход мыслей своей юной помощницы. Казалось, они вместе распутывали гигантский клубок загадок и заговоров. И вот из него выпала окровавленная уродливая нить под названием: «фальсификация истории». О! Раджед не верил, ему требовалась в тот момент поддержка. Он нервозно склонился над книгой, стиснув ладонь Софьи.

— Ты хочешь сказать, что… — повторял и повторял чародей.

— Да, льоры были обычными людьми! — выпалила Софья, отчего-то улыбаясь, однако нахмурилась, собирая в связный рассказ разрозненные сведения: — В очень древние времена — восемь тысяч лет назад — они… вы… они были обычными людьми, которые услышали пение самоцветов.

— Но как же? Ведь пение самоцветов — это дар избранных. Так везде написано! — встрепенулся Раджед, вскочив с места, лохматя гриву волос и часто моргая, словно желая пробудиться от не слишком здорового сна.

— Его может услышать каждый, — тихо, но уверенно проговорила Софья, непоколебимая в своей правоте. — А вы, потомки, считали, что только «достойные». Но нет, вы-то как раз и не слышали, вы умножали свою силу, перетягивая ее из магического баланса самого мира. Самоцветы — это и была магия Эйлиса, это его жизнь. Вы вырвали их с корнем, сложили в сундуки, опустошили недра. Как делают у нас… на Земле. И Эйлис потерял свою силу, которая охраняла его. Жизнь осталась только в ваших башнях, потому что в них и скопились все самоцветы.

Софья умолкла, облизывая пересохшие от патетики губы, и устыдилась, с какой уверенностью обрушила на возлюбленного свое величайшее откровение.

Раджед не верил, он буквально разрывался от противоречий и метался по библиотеке, как леопард по клетке. Ведь всю сознательную жизнь его учили, что титул льора — это великий дар, принадлежность к касте избранных, слышащих песню самоцветов. Теперь же его обвиняли едва ли не в том, что все чародеи в древние времена жестоко узурпировали власть, оттеснив менее удачливых на позиции простолюдинов, а затем заклеймив их презрительным прозвищем «ячед», то есть глухие.

Кто-то и правда не слышал песнь самоцветов, однако такие «глухие» рождались нередко и в семействах льоров. Чтобы компенсировать их недостаток магии, придумали реликвии, в которые родители заботливо переносили часть своей силы. Немного позднее были открыты свойства разных камней и их потаенная мощь, однако она требовала больших затрат «топлива», то есть других самоцветов той же породы. Чем больше добывали камней, тем сильнее становилась магия, тем больше делалась пропасть между титулованными особами и простым народом.

В какой-то момент льоры обрели тот уровень могущества, который позволял им управлять погодой, строить неестественно огромные башни, поворачивать вспять течение рек. Однако едва ли хоть кто-то по-настоящему задумывался, для чего все это помпезное нагромождение, какую цель преследует бесконтрольная демонстрация великой силы.

Тогда же началась бесконечная война чародеев. Более сильные желали овладеть магией более слабых, ассимилировать чужие камни в свою магию, подкрепить свои башни новыми пополнениями в сокровищницу, которая для льоров была одновременно универсальной котельной, охранявшей крепость. А ведь восемь тысяч лет назад все было иначе. Мир не делился на бессильных и всесильных.

Эйлис замышлялся как мир, где сила самоцветов облегчала бы жизнь всем. Не в таких бессмысленно огромных масштабах, как в правление льоров, однако в достаточных для достойного существования и развитии сообразно способностям каждого.

Для Софьи механизм возникновения льоратов не показался чем-то совершенно новым, он вполне соответствовал развитию и ее мира.

«А что если Земля тоже однажды окаменеет? Когда ее поделят на клочки, когда „всесильные“ так же загонят „бессильных“ на дно нищеты? Что если мир решит перезагрузить себя или уничтожить? Во имя равновесия и человечности. Но как же это будет жестоко! Люди на Земле, одумайтесь! Одумайтесь…» — набатом гудели собственные тревожные мысли. И Софья осознала, что она вернулась в Эйлис не в качестве безмолвной жертвы, которая ждет лишь удара в сердце. О нет! Ее привела необходимость новой борьбы.

Семь лет назад она выступила против самодовольного льора, впервые показала ему, что «ячед» имеет свой голос, свое мнение, свою волю. И вот чародей оказался на ее стороне. Он принял сторону всех, кто окаменел из-за жадности и сибаритства королей. Никто не имел права называть себя избранным, потому что все равны! Чародей постепенно проникался духом этой молчаливой борьбы каменных великанов, которая нашла отклик в пылающем сердце Софьи.

Смерть… Гибель… Нет! Эльф предупреждал об ином. Отдать свою жизнь ради восстановления справедливости и равенства — это и не смерть почти. Если бы только окончательно узнать, как пробудить всех окаменевших.

Софья воодушевленно стиснула руки в замок, словно призывая все незримые силы себе в помощники, в свидетели истины, которая открылась льору.

Раджед дрожащими пальцами перебирал знакомые листы фолианта, однако привычные буквы на этот раз складывались для него совершенно по-новому, словно Софья принесла ключ к пониманию написанного.

Фальсификация истории во имя льоров! Неслыханный заговор древних королей! И лишь в библиотеке малахитовых чудом сохранились записи об истинном происхождении титула и сил.

— Ты права, вероятно, так и началось окаменение, — после долгой мучительной паузы проговорил Раджед, однако тяжко вздохнул. — Но не только из-за этого… Эльф поведал одну историю…

Софья остановила его, отрицательно покачав головой:
— Я знаю. Я же все слышала. Мне жаль… Радж.

Она дотронулась ласково до его плеча и с участием заглянула в глаза, стремясь отвратить любимого от невольного самобичевания. Хватило ему и иных потрясений за последние дни. Рушился его привычный мирок знакомых вещей и незыблемых закономерностей, как в те дни, когда испуганная девочка ступила в зазеркалье портала. Роли таинственным образом менялись, точно отражения.

— Получается, что моя жизнь — это ошибка, — горько сетовал чародей.

Буквально каждая его черта выражала великую скорбь, словно он взвалил на свои плечи всю вину и древних тиранов, лишивших народ не только магии, но простейшего права развиваться без нее. Перед ним будто живо метались эти жестокие картины, отчего морщинки в уголках глаз потемнели и углубились, а тонкие губы искривились в отчаянной гримасе.

— Нет, твоя жизнь — это великое самопожертвование твоей матери, сила ее любви, — горячо разубеждала его Софья и вдруг осеклась, вновь настигнутая внезапным озарением, затем тихо продолжила: — Знаешь, мне кажется, что для оживления Эйлиса… ее и не хватает.

Раджед отвлекся и с напускной деловитой сухостью заявил:
— Это как-то… ненаучно, — однако вскоре вновь надломился в искренней благодарности искусственный лед. — Но спасибо, Софья. Спасибо.

Раджед с благородностью припал к ее приоткрытым губам, заключая в объятьях, словно отгоняя образ своей неискупимой вины за появление на свет, как Софья бежала от нависавшей над ней тени смерти, определенной жемчугом. Но она хотя бы совершила свой выбор, за Раджеда же решение приняла его незабвенная добрая мать. Жаль, что никак не удалось бы поговорить с ней, потому что казалось: будь в Эйлисе чуть больше таких, как она, правителей, чума окаменения обошла бы стороной.

— Эйлису не хватает милосердия, — вновь встрепенулась Софья, пока Раджед гладил ее пылающие щеки. — Я помню, как камень распался на стекле, когда я заплакала тогда, на руднике. Ты не помнишь?

Тело ее просило движения, руки и ноги поминутно неуверенно дергались. Пальцы перебирали кисти золотых подушек и измятые страницы фолиантов. Однако Раджед вовремя останавливал то краткими объятиями, то поцелуем. Сам он после горестного открытия точно стремился забыться в этой нежности. Он будто потерял уверенность в незыблемости законов мироздания, однако не сомневался в чувствах Софьи и искал в них новый покой.

— Тебе было страшно, — говорил обстоятельно он, виновато глядя в окно. — Лучше не вспоминать, иначе я не знаю, куда деваться от стыда за того себя. Тогда я был другим.

— Другим, — согласилась Софья, однако продолжала рассуждать: — Но не в этом дело. Я тогда заплакала не от страха, а от того, что услышала пение камней. И каждый из них как будто умолял предотвратить окаменение этого мира, сотни голосов. Это было так больно… и пронзительно, — от воспоминания по щеке невольно скатилась слеза. — Мне стало жаль этот мир. С тех пор я думаю: может быть есть способ вернуть самоцветы на свои места?

— Может и есть, но я не припоминаю таких мощных заклятий. И поможет ли это? — впадал в апатию Раджед. Казалось, он устремился воображением в те далекие времена, когда недра его мира покоились на законных местах и поддерживали гармоничную жизнь планеты. Безрадостная панорама, открывающаяся из окна, лишь глубже вгоняла острую занозу неверия.
Любой здравомыслящий человек оценил бы состояние каменной пустыни как совершенно безнадежное. Но разве милосердие — это мысль? Разве только на холодном расчете все строится?

— Должно помочь. Мы хотя бы попытаемся спасти Эйлис. Я верю, что получится, — горячо убеждала его Софья, воодушевляя в большей степени себя. Раджед улыбнулся и, казалось, в нем вновь разгорелся слабый огонек веры в чудеса. Однако потух, лицо омрачилось, покрывшись сетью ненужных морщинок, черные брови сдвинулись к тонкой переносице.

Чародей задумался, обреченно протянул:
— Значит, гордый титул льор — это не вовсе не синоним просветителей, первооткрывателей, ученых… Как мы все считали. Льор — это захватчик, тиран. Вот, с кем ты теперь, бедная моя София.

Раджед обнял свою избранницу, отчего последняя вздрогнула всем телом, словно чувство вины, придавившее чародея, впилось и в нее острыми когтями. Софье захотелось прижаться к своему льору, превратиться с ним в два дерева, навек сплетенные ветвями. Она прижалась к Раджеду, останавливая его поток самоуничижения, прикладывая тонкий палец к его губам, украдкой очерчивая их волевой контур.

— Ты ни в чем не виноват. Это зло останется на совести тех, кто искажал вашу историю, — решительно покачала головой Софья. — Человек — это не титул. Человек — это его поступки, его решения. Ты — это ты.

— Простые истины, родная, но как же в них тяжело поверить! — воскликнул Раджед, горячо обнимая Софию, нежно целуя в висок.

Сердце его разрывалось от обрушившихся новых истин, перекроивших все представления о таком знакомом мире. Софья чувствовала это, она и сама несколько раз переживала потрясения, когда узнавала настоящие причины некоторых событий. Но не такие.

Она ни разу не переживала предательства, янтарный же льор ощущал себя преданным великими предками, которые допустили все это. Благословленный великой силой мир сделался юдолью скорбей угнетателей и угнетенных. Эйлис мог бы стать когда-то раем, где магия самоцветов поддерживала бы развитие людей, направляла их. Но от жадности «избранных» не осталось ничего, кроме каменной чумы. И посреди этого хаоса застыли одни из последних созданий, способных в этом мире по-настоящему любить.

***
Но оказался в библиотеке и тот, кто обрадовался известям об истинной истории Эйлиса: теневой шпион отделился от колонны, прошелестел незримыми бликами между страниц раскрытых томов. И вынырнул незамеченным уже за границами янтарного льората, прямо в замке-берлоге яшмового чародея.

Нармо буквально ликовал! Он давно не испытывал подобных сильных эмоций, все его мысли и стремления, казалось, подчинялись четкому алгоритму без перекосов на максимум и минимум. Однако ныне он дрожал от охватившего его воодушевления, почти беспричинного. Но он всегда подозревал, что в Эйлисе однажды кто-то коллективно скрыл одну страшную тайну. Отныне все встало на свои места.

Нармо бросился к зеркалу, которое обычно использовал для подглядывания за миром Земли. Теперь же отполированное стекло в почерневшей витиеватой раме отражало лишь его самого, отчего чародей ухмылялся: «Да, отец, я похож на тебя. Но лишь внешне! Лишь этой самодовольной рожей!»

Он иной, потому что ячед, и впервые он позволял себе в полной мере гордиться этим. Если бы не льоры, то и в его мире поныне бороздили бы просторы кибитки передвижных театров, смеялись красивые простые девушки, не страдающие напыщенной гордыней, устраивались бы шумные гулянья. Нармо, наверное, впервые признался себе, до чего же всего это ему не хватает. Не он все это разрушил, и не в его силах оказывалось восстановить. От бессилия приходила тягучая бесполезная злоба.

Если бы не льоры, то он — сын ячеда — стал бы артистом или археологом, копался бы в черепках исчезнувших цивилизаций или скандировал яркие монологи со сцены. А не смотрел в пять лет, как людей рвут монстры на арене. Но поздно… Он уже выбрал роль необходимого зла, и сотни украденных самоцветов трубным гласом стучали в его голове, туманили мысли, требуя захватить безраздельную власть над всеми мирами.

Когда-то он желал уйти в мир Земли, чтобы не допустить в нем того, что случилось в Эйлисе. Захват и истребление? Пожалуй, это никогда не входило в его планы. А вот бы припугнуть их всех, перевернуть сознание. Да и умереть или уйти куда-то еще — вот его идеал, который он впервые осознал, позавидовал Сумеречному. Однако самоцветы твердили, что яшмовый чародей — единственный правитель Эйлиса и Земли, их шепот заключал алчность и властолюбие всех почивших льоров, всех узурпаторов. Камни несли в себе не только магическую силу, но и отпечатки личностей. И зачастую не самых праведных и бескорыстных.

«Я стал таким же, проклятье! Чтоб вы все окаменели еще восемь тысяч лет назад!» — с невыразимой злобой размышлял чародей, рассматривая взбухшие вены на широких кистях. Они просвечивали уже не бирюзовым: от обилия присвоенных самоцветов и их поглощенной силы сама кровь постепенно приобретала какой-то другой оттенок, в котором черным потоком смешивались все цвета.

Нармо до скрипа злобно сжал зубы и прислонился горящим лбом к холодному зеркалу, проводя по нему скрюченными наподобие когтей пальцами. Он с ненавистью и горькой иронией обращался к кому-то: «Ну? Что же вы так плохо создаете наши судьбы? Добрые боги, похоже, раз за разом проигрывали в своей забаве сотворения миров, где-то просчитывались. Придумывали мир за миром, надеясь, что хоть где-то настанет подобие благоденствия и равенства. Но каждый раз эти маленькие фигурки-человечки начинали делить свою игрушечную коробку. Одни всегда рвались наверх, выстраивая живую лестницу из других. И тот, кто затеял все это, наверное, в очередной раз хватался за голову, ставил крест на очередном неудачном мирке, создавал новый — и там все повторялось. Вот они — такие, как я — продукт этого великого эксперимента».

И все же выбор делал он, оправдание себя не стоило вложенных усилий. Ему нравилось делаться все мощнее, превосходить своего самодовольного соседа. В янтарной башне вечно слишком гордились высоким происхождением и мистической силой талисмана. Ныне же ее согревало солнце невероятной любви, которая соединила два мира. Нармо все слишком отчетливо понимал, раскладывал на отдельные составляющие, рассматривал со стороны. И… ничего не испытывал. Все его чувства в последние семь лет сводились к лихорадочному поиску самоцветов, к единому желанию обладать всей «коллекцией». А в остальное время царствовала холодная пустота.

Он помнил, как сражался с Раджедом, как острые когти яростно рассекали воздух, скрещивались с мечами противника. И так бесчисленное количество раз. Сначала их поединки происходили почти на равных, два молодых чародея не до конца владели своими талисманами. В первые сто лет они использовали только когти, рубились, как два воина, лишь изредка посылая друг в друга заряды заклинаний.

Но сила росла, с каждым годом искусство строить козни делалось своеобразным соревнованием. Среди льоров оно всегда незаслуженно ценилось. Вскоре в ход пошли хитроумные ловушки вокруг башен, взаимная месть все никак не совершалась. Потом однажды появилась Илэни, и с ней сделалось удобнее шпионить за проклятым соседом, проще скрываться. И вот уже в ход шли не просто уловки, а манипуляции с нитями мироздания. Дальше, оставалось только швыряться друг в друга галактиками. И оба — наверное, оба — прекрасно осознавали бессмысленность этой борьбы в гибнущем мире.

Однако чужие самоцветы ныне велели продолжать, с каждым разом все более настойчиво. Собственный разум больше не принадлежал яшмовому вору. Он метался по башне, срывал багряные портьеры, разгоняя суетливых тараканов. Вены на руках все больше пульсировали, причиняя боль, пробивались мелкие язвы, отчего хотелось выгрызть тонкий слой эпителия, чтобы прекратить навязчивый зуд. И все же известия принесли невероятное болезненное ликование: «Я — ячед! Ячед! И я всегда это знал! Всегда знал, что это не ругательство. Вы, напыщенные гордецы, просто пустышки, мыльные пузыри! А я — ячед, и уже совсем скоро встану над всеми вами».

Но тут же собственный голос перебивала воля камней. Последнее время хотелось, чтобы кто-то освободил от них, убрал, вычистил их приказы из крови и мыслей. Но ведь на крови и строилась магия алой яшмы: недавно Нармо обратил в порошок все найденные талисманы, развел зельем топазовой чародейки и вколол себе, словно единственное лекарство от окаменения.

Тогда даже Илэни поразилась самоуверенности Нармо, до того никто не ставил на себе такой эксперимент. Но он зашел слишком далеко, чтобы отступать, слишком много лет он потратил на разграбление могил достопочтенных тиранов. И вот ныне их сила циркулировала в нем, в сыне ячеда. Но она же вскоре начала навязывать свою волю, вставали образы далеких эпох.

Порой ему отчетливо виделись те времена, когда еще никто не строил башен. Льоры тех лет, обвешанные тяжелыми золотыми украшениями, носились по земле в громоздких самоходных колесницах на кристаллах, пугая народ чудесами природы: громом среди ясного неба, разверзшейся землей, цунами — и так заставляли поклоняться себе как богам.

Потом явились времена великих восстаний, когда ячед поумнел и осознал, что магия самоцветов доступна всем. Мнимые избранные пошатнулись, когда пришли новые, выходцы из якобы «глухих». Но эти страницы старательно вымарались всеми исследователями, их называли чем-то вроде аналога земных «темных веков», утверждали, что не сохранилось записей.

Тогда-то сложились основные кланы льоров, древние потеснились, уступили место более молодым. Но стоило новым чародеям осознать, что силу самоцветов можно черпать бесконечно, продлевать свою жизнь и творить невероятные чудеса, как они делались не лучше предшественников.

Так и тянулась невеселая история Эйлиса, со временем восстания ячеда ушли в прошлое, якобы «глухие» теряли знания, которыми с ними когда-то делились льоры. Напротив — новые правители вбивали им в голову, что есть избранные и отвергнутые волей самоцветов. Нармо переживал все как наяву, отчетливо рассматривал вероломные картины.

Сначала ему представлялось, что это просто бред, сопротивление организма. После эксперимента Илэни скептически заметила, что никто не гарантирует выживания. И несколько дней все тело чародея пронзала адская боль агонии. Когда-то яшмовые льоры научились проводить такой ритуал, смешивая осколки чужих самоцветов со своей кровью, усиливая так свою не слишком выдающуюся магию. Но мало кто пробовал на себе, мало кто жаждал страданий. Лишь чума окаменения толкала на отчаянные меры.

Казалось, что с магией всех камней удастся превратить свое зеркало в портал. Секрет ценнейшего артефакта Раджеда так никто и не разгадал, имя создателя связующего звена миров тоже кануло в лабиринтах веков. Приходилось действовать наугад. Но вот подвернулась небывалая удача.

«Девчонка как-то вернулась в Эйлис, значит, заработал портал, — думал Нармо, переключаясь от размышлений к планам. — Но почему теневой шпион не нащупал привычную магию? Значит, все дело в девчонке, починила портал со своей стороны».

Нармо хмурил короткие черные брови, сопоставляя все, что узнал. Он не меньше Раджеда бился над тайной каменного мира. И вот все факты обнажились, когда глупая девушка принесла свое предположение. Да еще отворила сломанный портал.

Яшмовый чародей, словно ему нанесли личное оскорбление, жадно приник к своему магическому зеркалу, направляя на него энергию всех камней. Под пальцами стекло слегка потеплело, подернулось мутной дымкой. Выдало какие-то густые заросли, туманные джунгли, потом показало их обитателей, познакомило с жуткой образиной главаря островных бандитов. Кажется, тот пытал кого-то на своем острове, потрошил случайную жертву. Нармо криво ухмыльнулся: уж будто он так не сумел бы. Но не хотел.

Приятнее истязать не жертв, а врагов, как Сарнибу или Раджеда, сломленных, поверженных. Пусть он и не добил их, но все-таки одержал свою победу. А чудесные спасения благодаря друзьям — не в счет.

Яшмовый сражался всегда только ради себя и шел вперед, не оборачиваясь ни на кого. Поэтому он упрямо плавил стекло зеркала, надеясь превратить его в портал. Он все отчетливее видел некий недружелюбный остров. На мгновение главарь бандитов обернулся, словно заметил какое-то движение. Льор дрожал от нетерпения, казалось, что цель достигнута. Если бы удалось прорваться на Землю, то он бы оставил Эйлис. И пусть Илэни мстит своему бывшему возлюбленному, пусть Раджед милуется со своей Софьей, покрываясь постепенно коркой пустой каменой породы. Возня этих насекомых уже не волновала бы истинного властителя двух миров.

Пальцы судорожно царапали неприветливое стекло, но внезапно оно пошло трещинами — и лопнуло, брызнув в лицо осколками. Нармо отпрянул, шипя от боли и ярости. Мелкие фрагменты зеркала врезались в скулы и подбородок, а из крупных осколков еще недовольно таращился смуглый неотесанный главарь. Он все еще недоверчиво осматривался, а потом недовольно плюнул через плечо, словно насмехаясь над неудачными попытками «великого» колдуна. Нармо в ответ яростно сжал зубы и топнул ногой, раздавив последние остатки своего волшебного локатора. Не на что смотреть!

По злой иронии судьбы единственная связующая нить Эйлиса и Земли находилась в янтарной башне. Опять кому-то все, а кому-то — ничего! Раджед у себя радовался, проводил время с новой пассией, праздно листал книжечки в библиотеке. Нармо же ощутил, что после неудачного взаимодействия с зеркалом постепенно иссякла его сила тысячи самоцветов. Вновь вены на руках просматривались бирюзовыми жилками под черными волосками. И все растратилось впустую, не принеся и намека на результат. Может, он переусердствовал, может, неправильно рассчитал поток энергии. Или сочетание камней не подходило.

Когда Нармо немного смирил свой гнев и раздраженно вытащил осколки зеркала, он тщательно осмотрел остатки артефакта, просканировал магию, расположение полей. Однако не нашлось ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего энергию портала. А ведь так хотелось прорваться хоть на кровавый остров, для начала набить морду главарю бандитов. И далее по списку… Захватить мир. Или не захватывать. Нармо и сам теперь точно не знал.

Без действия самоцветов маниакальное исступленное желание отступало на второй план, ему ведь и так неплохо жилось. Удавалось мыслить собственным спокойным рассудительным голосом: «Кто такие льоры? Просто тираны… На Земле тиранам нужны были рабы, живая масса. А здесь все делает магия. И льоры методично истребляли провозглашенный ячед, а потом и друг друга. Но вот магия износилась, истрепалась… Да потом еще треклятый Страж Вселенной вмешался в этот мир якобы из великого милосердия, чтобы спасти жизнь Раджеда. Только магия-то не выдержала. Сошла с ума, сказала: „Достали, хватит!“ — и решила законсервировать этот мир. Ладно, достаточно слов. За дело».

Нармо внутренне поежился при мысли, что необходимо восстановить свою силу. Вместе с другими самоцветами он растолок и фамильную реликвию, поэтому остался только с собственной магической силой, без талисмана она представляла собой жалкое зрелище. Зато чародей в полной мере чувствовал себя обычным человеком, ячедом. Он часто смеялся над льорами, которые без помощи волшебства порой не умели даже шнурки завязать.

И все же ныне вставал вопрос выживания. Не хватало еще, чтобы, например, Илэни использовала временное преимущество. Топазовая чародейка воспринималась только как полезный объект, вещь для достижения своих целей. Она побоялась пробовать на себе магию всех самоцветов, утверждала, что ее род весьма древний, а талисман достаточно сильный, чтобы не «портить кровь».

Нармо только смеялся, его изобретение брало самые мощные свойства всех самоцветов, а приготовленное с помощью колдуньи топазовое зелье убивало сопротивление камней друг другу. Однако ныне чародей не улыбался, его охватило тоскливое ожидание боли. Он медленно поднялся в небольшую лабораторию, где недавно смешивал порошок всех раздробленных камней. Хватило бы еще на долгое время, с такой силой он бы прожил многие столетия и в слабом магическом поле Земли. Сутки агонии стоили веков власти.

«Не надо было тратить на зеркало… — обругал себя Нармо. — Да, долгие годы власти. Но буду ли я при этом собой? Или стану гомункулом, собранием безумия всех льоров?»

Однако рука не дрогнула, когда он потянулся к приготовленному шприцу с черным дымом внутри — так представала сдавленная топазовой тюрьмой магия множества самоцветов. Игла проколола кожу, вонзилась с непоколебимой точностью в вену над локтем.

И вот сила самоцветов вновь хлынула в кровь, вновь пронзила острыми иголками разум. Руки задрожали, ноги подкосились, магические когти неконтролируемо царапали пол, оставляя отметины. Нармо прислонился к стене, закрывая глаза, перед которыми плыли огненные шары.

«Какая боль… я это не вынесу… Ты сам этого хотел. Чтоб его чума побрала… Тебе бы дилером быть, а не льором. Найти портал… Софья… Ловушка. И души наши уходили в камни», — звучали в голове разрозненные фразы, пока тело ненормально дергалось, распластанное на каменном полу. Одержимое сотней голосов, принесшее себя в жертву на вечный алтарь жажды власти. А смысл из Эйлиса ушел во времена еще первых правителей. Этот мир сделал свое благословение вечным проклятьем.

Среди образов чужих жизней, заключенных в камни, представали противоречивые картины недавнего прошлого, которому минуло четыреста пятьдесят лет. Нармо с удивлением узнавал свою крепость, однако в те времена ее еще не тронул тлен апатичного разложения. Сияли разноцветные огни магических светильников, отбрасывая багряные блики на бледные лица двоих людей.

«Бастард будет моим наследником. В нем сила льора! А ты — убирайся», — говорил кряжистый мужчина с квадратным подбородком. Правитель был облачен в черно-алый плащ и дорогой бархатный камзол с золотыми позументами. Голос его гремел так, что дрожали хрустальные бокалы и графин на столике с витыми ножками. Или это кровь стучала в висках, отчего призраки распадались, вились туманами.

Временами Нармо выныривал в реальность, в уставленную пробирками и ретортами лабораторию, где мутный свет, льющийся через бойницу, слабо проникал сквозь пыльные колбы, ложился на древние свитки, в которых и обнаружилось страшное заклинание. На короткие мгновения сила оставляла ясность мыслей, однако все громче и громче гудел трубный глас самоцветов.

В их отточенных гранях веками заключалась не только сила, но и великая память. Камни записывали все происходящее с их владельцами, и оттого человеческий мозг не выдерживал. Нармо ощущал, как кровь скрипит вдоль сосудов, впитывал разделение и смешивание враждующих самоцветов, превращенных его рукой в труху, в пыль.

Вот рубин бился с алмазом: какие-то незнакомые старики с бородами по пояс взмахивали тяжелыми двуручными мечами. Их длинные одежды вились по ветру, от ударов магии сотрясался небосвод, небеса темнели черной грядой туч, обрушивались молниями, которые били в землю, сжигали траву и цветы, насылали мор на животных и перепуганных людей. Страшные маги прошлого…

Мелькнул и образ Аруги Иотила, ныне окончательно окаменевшего. Тогда его каштановую густую бороду еще не расцветило серебро, а суровый взгляд не потух безразличием. Он атаковал рубинового льора со спины, подло, вероломно. Так он обрел власть над восточным материком. Что ж, каков дядя — такова и племянница. Вскоре Аруга предал и алмазного чародея, подсыпал ему яд в питье на победном пиру ненадежных союзников.

Тогда Нармо испытал предсмертные муки, запечатленные памятью алмаза. Вскоре они минули, схлынули, усыпленные магией топазов. Но на смену им пришли новые сражения чародеев, вся история Эйлиса, которую властолюбивый сын ячеда ныне переживал, присутствуя при каждом событии незримым призраком будущего. В те мгновения он в полной мере осознал, какая невыносимая боль сопровождает Сумеречного Эльфа, и все же глумливо порадовался, что не сопереживает никому из увиденных гордецов. Этот мир не заслуживал сострадания и спасения. И пусть руки и ноги леденели от боли, вены взбухали от разносимой через них к артериям и мозгу магии камней, но Нармо шел к своей цели.

Даже распластанный добровольной пыткой на полу, в измятой сизой рубашке, он двигался неизменно к своему идеалу могущества. Или же это вновь твердили ему ушедшие правители минувших эпох? Не столь важно, кто они, ничтожные создания. А Эльф еще мучился от какого-то чувства вины за всех них. Вот он, Нармо Геолирт, узнавший через великие муки истинные мотивы каждого льора. И ни к кому он не испытывал и толики жалости. Но только вновь сознание выбросило его в комнату с красными портьерами. Кажется, когда-то, давным-давно, на месте этой лаборатории находилась детская. На фоне ссоры мужчины и женщины доносился истошный плач ребенка.

«Это… мой отец… А это… Это я… А она… она — моя мать», — разрозненно сложились собственные выводы, но голоса самоцветов звучали яснее, отчетливее. Вскоре стерлись границы времен, страшная сказка собственного происхождения предстала во всей неприглядности мрачной тайны. Отец не скрывал, от кого произошел его сын, тайно презирал Нармо за это, но и не рассказывал ничего конкретного.

«Оставь его, оставь мне моего сына!» — кричала и умоляла какая-то женщина. На ней еще красовалось дорогое пурпурное платье с золотым шитьем, однако беспощадный хозяин башни отталкивал от себя бывшую возлюбленную.

«Убирайся, ячед! Можешь забрать эти тряпки», — отталкивал ее чародей. Донесся звук грубой пощечины, пробравшей волной озноба безмолвного свидетеля. Уже не удавалось установить, что реально, времена смешивалось мерцающими бликами, пульсирующей в висках кровью и разноцветными пятнами перед глазами.

«Забирай, забирай, что угодно! Только оставь меня рядом с сыном! Пожалуйста! Я согласна быть кухаркой, согласна на самую черную работу!» — рыдала женщина, падая ниц пред беспощадным льором, который не позволял ей приблизиться к ребенку.

«Мне никто не нужен, ничтожество. Все делает магия», — усмехался Геолирт-старший. И Нармо поперхнулся собственным немым возгласом. Если бы удалось вернуться в прошлое и свернуть шею отцу! Защитить от него мать… Впервые хотелось кого-то защитить! Но поздно, слишком поздно, для него и для целого мира…

События разворачивались стремительно. Причины расставания, ссоры чародея и женщины так и остались неизвестны, наверное, камни фиксировали только самые яркие воспоминания владельцев, на пике эмоций. И в Геолирте читались только гнев и тщеславие, он считал, что наследнику не следует общаться с ячедом, он выгонял прочь из башни нечастную.

Она же все-таки вынырнула из-под руки отца, в отчаянии кинулась к колыбельке, однако в то мгновение лицо ее исказилось и застыло: из спины женщины торчала рукоять ножа. Того самого, которым так охотно орудовал Нармо, этого оружия подлецов и мерзавцев.

«Значит, вот, как ты отблагодарил ее…», — с безысходной горечью подумал Нармо. И впервые его охватила жестокая печаль по непрожитой жизни. Впервые он осознал, что его кто-то по-настоящему беззаветно любил. И если бы бедная мать осталась хоть кухаркой, хоть чернорабочей, если бы в детстве он узнал, что такое настоящая теплота, то все сложилось бы совсем иначе. Но поздно, слишком поздно.

Он лежал, раздавленный чужой кошмарной силой, видения проносились, оставляя его один на один с бунтующей магией, которая выворачивала суставы и разрывала кости. Изо рта рвались клыки вампира, в глазах стояла кровавая пелена. И до крика хотелось вернуться в тот день, отвести проклятый любимый нож. «Мама… как больно! Мама… я чудовище! А ты не слышишь…»

Тьма затопила сознание, избавив от оценок и восприятия. Самоцветы проникали в каждую клетку, оседали между оболочками, встраивались в атомы тела. Так прошли сутки. Нармо никого не обвинял за эту муку, он сам выбрал такой путь. Ненавидел только алчный мир льоров.

Он пробудился рывком, словно покинув пределы липкого кокона. Когда открыл глаза, тупо уставился в вычурный сводчатый потолок. Значит, он родился прямо в этой комнате. А ныне переродился в этой лаборатории в новое существо, какое-то странное создание темной науки кровавой магии.

Нармо решительно встал и жадно приник к стоявшему на низенькой тумбочке кувшину с водой. На какое-то время, пока холодная влага смягчала горящее огнем горло, не существовало ни мыслей, ни стремлений. Боль отступила, самоцветы напитали силой, но вместе с ними пришла невероятная душевная опустошенность. Остался прямой путь, единственная дорога. Но очень скоро мощь камней снова проявилась, снова вены замерцали, просвечивая изнутри.

Теперь Нармо с интересом сжал пальцы, пробуя себя в новом качестве повелителя сотен стихий. Он не видел, но прекрасно чувствовал нити мироздания, поражаясь, почему Сумеречный Эльф ни разу не пытался переиначить историю сотен миров, разрушить их или захватить.

Чародей с наслаждением представил смерчи с грозой — и шторм разразился вокруг башни, через миг бесследно исчезнув. Затем пошел снег, затем тучи рассеялись, словно лопнули воздушными шариками.

Нармо распалялся, экзальтированно радуясь новым возможностям, его захватил азарт первооткрывателя. Он направил энергию на камень стены и превратил его в воду, а затем преобразовал ее в фиолетовый огонь, нарушая все законы физики. Чародей смеялся, скаля нежданно обретенные клыки.

Он скакал черным пауком по всей лаборатории, видоизменяя формы предметов, и наткнулся случайно на тусклое зеркало, обнаружив, что у него теперь глаза красного цвета, а все вены на лице просвечиваются темно-бордовым. Монстр, как и предрекал, но вполне живой после таких отчаянных попыток подчинить себе все камни. Ему удалось! Первому льору! Единственный повелитель всех самоцветов. А оставшиеся на восточном материке неудачники — ерунда, хватало силы и без них.

Линии мира беспощадно ломались и скручивались. Нармо не стремился достичь равновесия, после увиденного в бреду в нем преобладало отчетливое желание уничтожить Эйлис. А что делать с Землей, он еще не решил, с этими семью миллиардами людей. Заслужили ли они такого же уничтожения, как льоры или нет.

«Слушаешь тут, Сумеречный? А, может, я бы стал для них настоящим Стражем? Раз ты дутый герой», — фыркнул Нармо, обращаясь к пустоте. Впрочем, защищать кого-то не хотелось, не судьба стервятнику обращаться в спасителя. Вместо Сумеречного Эльфа из тени за колонной бесцеремонно выплыла иная фигура, имевшая доступ в башню. Илэни крайне редко посещала берлогу Нармо, считая, что в местечке, засиженном тараканами, ее величеству делать нечего.

— Нармо, где ты пропадал? Я больше не улавливаю твою магию. Ее поле исказилось! Да и ты… Иссякни твоя яшма, ты изменился. Что это было? — с порога начала беззастенчивая чародейка, откидывая горделиво голову.

Может, ей просто шею оттягивали тяжелые темные волосы в расшитой серебром сетке. Нармо усмехнулся своей мысли, бесстрастно рассматривая женщину. Она воспринималась всегда только как расписанная кукла с фарфоровой кожей, выряженная в траурно-черный бархат, даже не вызывала никаких приятных воспоминаний о проведенных с ней ночах. Точно механизм, статуя, ледышка. Пожалуй, он презирал ее больше, чем Раджеда и всех остальных.

— Надо же! Кто пришел в мою башню!

— Если этот свинарник называть башней, — отвернулась Илэни, однако в ее образе улавливалась неуверенность. Она столкнулась воочию с неизведанным, искоса рассматривая чародея. Колдунья нервно сцепила руки, царапая костяшки длинными ногтями.

— Ты и свиней-то никогда не видела вживую, — рассмеялся Нармо, добавляя мысленно: «А мать видела, наверное. И я видел в деревне… я видел ячед. Но во мне теперь столько этой самоцветной мерзости, что я и не ячед, и не льор. Надо будет придумать название этому существу!»

— А ты с ними, конечно, обнимался, — фыркнула Илэни. — Ближе к делу. Девчонка объявилась в Эйлисе. Что будем делать дальше?

Илэни пришла доложить и без того известные новости. Она еще не ведала, что Нармо заполучил отныне и магию дымчатых топазов, они служили «клейстером», который связывал разрозненные самоцветы, заодно передавая и свои полезные свойства. Но, напитанные воспоминаниями хозяев, камни все же продолжали сражаться.

— Предлагаю заманить ее в мой… «свинарник». Он хоть свинарник, зато с лабиринтом. Настоящим, а не той клоунадой, что в башне Раджеда. Часть арены моего «дражайшего папаши».

— И что потом? — скептически сощурилась Илэни, однако образ ее больше не хранил привычной отстраненности и безмятежности. Она напряглась, временами вздрагивая, как кошка перед прыжком.

— Терпение. У меня уже есть план, — отвечал Нармо, приближаясь к Илэни и обхватывая ее за талию. Чародейка отшатнулась, выскользнула, алые губы приоткрылись, выдавая ее испуг. Она не догадывалась, насколько удачным оказался их эксперимент. Какой-то из камней позволял считывать ее мысли, наверное, гематит или адуляр. Нармо, кажется, почти во всем сравнялся со Стражем Вселенной, лишь четко ведать грядущее не позволял ни один талисман. Или же оно отныне представало настолько искаженным хаосом, что ни единый провидец не посмел бы заглянуть дальше грядущего дня.

— Но для его осуществления мне потребуются все недостающие камни, — продолжал Нармо, все-таки настойчиво обнимая чародейку, которая металась от сомнений. Раньше она не робела в присутствии Нармо, считая его самоцвет способным лишь на грубую силу.

— Заберешь у Раджеда в лабиринте его талисман — будет полный комплект. За остальными мы отправимся немедленно, «археолог». Я пришла сообщить о местонахождении новых гробниц. Судя по картам — это дело пары недель, — сообщила обстоятельно Илэни, все еще с недоверием рассматривая Нармо.

Она потеряла способность анализировать мощь его магического поля, оно вышло за пределы контроля и знаний льоров. А ведь только накануне чародейка по всем статьям ставила себя выше Нармо, уверенная, что магия дымчатых топазов всегда защитит ее. Цена проста — слышать голоса умерших, внимать прошедшим эпохам. Вот только ей никто из них не рассказал об истинных причинах окаменения. Мертвецы любят врать. Нармо же ныне тоже вслушивался в остатки чьих-то личностей, запечатленных испорченных пленкой меж нитей и линий, однако не драматизировал. Мертвые останутся мертвыми, пусть говорят поцарапанной пластинкой, а живым надлежит двигаться дальше.

— Пары недель? Долго же! И долго же ты собирала информацию! — воскликнул Нармо, однако немедленно считал местоположение гробниц из памяти Илэни, она превращалась в раскрытую книгу. Сознание и материя менялись местами, идеи и их воплощения не представляли никакой сложности. И такую мощь Нармо намеревался использовать только во вред. Абсурд, сарказм, самоирония. Но самоцветы не велели ничего создавать, копясь концентрированным негативом всех властолюбцев, у которых смысл жизни сводился к войнам с соседями.

— Если ты управишься быстрее, буду признательна, — чванливо отозвалась Илэни, все так же украдкой с опаской оценивая клыки и весь новый образ Нармо. — Даже с магией дымчатых топазов торчать на морозе не самое приятное занятие. Эйлис становится окончательно непригодным для жизни. Холодно, как на Барфе.

Барфом издревле называли огромную планету, что расположилась за Эйлисом, всю ее поверхность покрывал сияющий лед. Впрочем, из него же состояло ныне и сердце Нармо. Ни сожалений, ни сомнений в нем не оставалось, только четкие схемы для достижения целей. Чародейка все еще считала, что без ее верной указки Нармо не найдет несколько недостающих мощных талисманов. Однако им завладело иное намерение: «Мне нужно больше дымчатых топазов, иначе самоцветы „передерутся“. Ужасно склочные камни! Да, дымчатый топаз, не какое-то легкое напыление, спиленное с талисмана, а целиком талисман».

— Ладно, красавица, скоро пойдем искать камни. А пока иди ко мне.

Нармо развел руками и вновь навязчиво обнял Илэни, словно развязный повеса. Бархат платья смялся в местах прикосновения грубых рук, вышивка на корсете исказила узор.

— Нам надо захватывать мир, а ты думаешь все о том же… — прошипела сбитая с толку Илэни. Однако отстраниться у нее не получалось, и она не до конца осознавала, что попала в цепи гипноза. Его подпитывал желтый топаз древнего короля, поле которого хитро сливалось с дымчатым.

— Но страсти это не помеха. Даже наоборот — катализатор, — рычал довольным зверем Нармо, жадно припадая губами к лебединой шее чародейки. Ее тело трепетало в его руках, словно скрипка под ударами смычка. Она робко отвечала на назойливые ласки, когда поцелуи не отличались от укусов.

Внезапно лицо чародейки исказилось, оцепенело, а Нармо торжествующе отшатнулся от нее: черный бархат платья напитывался алой кровью. Илэни схватилась за живот повыше пупка. Нармо знал, куда бить, в руке он сжимал нож, тот же нож, которым отец убил его мать. Ныне он поразил чародейку, которая только недавно наивно считала себя непобедимой. Против магии сотен камней щит дымчатых топазов не выстоял.

Илэни несколько секунд стояла неподвижно, прижав ладони к ране, но так и упала на каменный пол, давясь кровью. Нармо криво ухмыльнулся, склонился над ней и срезал дымчатый топаз, который всегда украшал ее высокий лоб. Он сломал эту заносчивую куклу, разбил фарфоровую оболочку, и не испытывал ни мук совести, ни сострадания.
Илэни уставилась на него расширенными безумными глазами, в которых отразилось удивление. А разве чего-то иного она ожидала? Она сама затаилась, выжидая удобное время, чтобы сокрушить яшмового льора, однако он перехитрил всех.

Какой ценой? Убил ли ее он или это совершил Геолирт-старший, или тот алмазный старец? Или алчный Аруга, или еще сотни льоров? Отныне даже собственное имя воспринималась отдаленно и отчужденно. И все же это сделал он. Нармо сжимал в руке проклятый талисман, отмечая, насколько спокойнее сделалось внутри, словно все самоцветы содрогнулись и замерли, подчиненные единой воле. Осталось собрать еще несколько по гробницам.

В лаборатории витал душный сумрак, а на полу, извиваясь разрубленной змеей мучительно умирала Илэни. И ей еще хватило сил безнадежно прошептать:
— Ты предал меня… ты тоже предал… Почему меня все предают?!

Она плакала, серебряные слезы катились по белым щекам, словно перед смертью ее покинуло проклятье дымчатых топазов, исчезли клыки вампира… Но все это не имело уже никакого значения.

Нармо пренебрежительно отвернулся от Илэни, словно от пустого места. Для него все уцелевшие льоры отныне сделались букашками. Он созерцал битвы почти божеств, великанов, способных двигать материки. А ведь когда-то в Эйлисе их было три, от одного остались только острова и развалины замка жемчужных льров. Сколько погибло тогда ячеда, не поддавалось исчислению. А на Земле от воли «великих» меньше ли? Вот и представился шанс в ближайшем будущем проверить.

«Магия Земли уже мне не страшна. Я подчинил силу всех камней, с ними я проживу еще пару тысяч лет, как минимум. Я окружен их магией, как броней. Илэни мне больше не нужна».

Нармо самоуверенно покинул башню, паря над мертвой равниной на черном облаке пыли, создавая вокруг себя призрачных драконов.

«Ну, вот он я! Вот! Глядите на меня! Вот вам типичный темный властелин. Абсурд, игра, комедия, безумие! Я стал кошмаром Эйлиса, мама…»



Сумеречный Эльф

Отредактировано: 10.06.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться