Сны Эйлиса. Часть 2

Размер шрифта: - +

10. Песня мира

Когда люди умирают, от них остается не тело, а память. Разговоры родных, чьи-то теплые чувства, чьи-то невысказанные слова. От кого-то остаются картины, от кого-то песни. Застывают повторяющимися моментами фотографии и кинопленки. Настоящая смерть наступает только в полном забвении. 

И именно оно ждало каменный мир, опустошенный Эйлис. В мутную реку безымянных правителей канули многие эпохи, о некоторых льорах память стерли намеренно. А о последних обитателях гибнущего мира некому оказалось бы донести любые записи и слова.

«София… может, ты вернулась, чтобы помнить нас, когда мы покроемся камнем?» — думал Раджед, рассматривая мирно спящую избранницу.

Волосы ее разметались по подушке, веки и ресницы слегка подрагивали. Раджед же рассматривал свою левую руку. Это все-таки случилось!

Совершился его самый страшный кошмар: повыше предплечья не отдирались от кожи две каменные чешуйки. Боли под ними не ощущалось, лишь проходил легкий холодок.

«Чудеса… — обреченно думал чародей. — Где же эти чудеса, о которых мы грезим? София! Ты говоришь, что этому миру не хватает любви и поэтому он закован в проклятые саркофаги, но вот он я! Я люблю тебя! Как же я тебя люблю, родная! И… все равно обречен, как и весь Эйлис. Как и все мы, наследники великих королей, оказавшихся жестокими тиранами. Это наказание за ошибки предков. Эйлис не спит, он умирает. Останется каменной планетой в системе Сураджа. Уже есть ледяной Барф и сапфировый Ниилам, а Эйлис застынет уродливой пустой породой. София! Зачем же ты вернулась?»

Раджед безысходно погладил по волосам Софию, обнимая ее, словно стремясь согреть. Хотя его самого тряс озноб. Она не проснулась, лишь улыбнулась и прижалась к нему в ответ. Чародей же вслушивался в дыхание возлюбленной, исступленно рассматривая темноту спальни. Он пробудился среди ночи, когда разум пронзил едва различимый щелчок — каменные чешуйки поползли по руке. Сначала они напоминали две серые родинки, но потом выпростались из-под кожи и образовали нежеланную броню. Пока что всего две крошечные точки. Но никто не давал гарантий, как скоро чума окаменения одолеет все тело. Он умирал… И не успевал спасти родной мир. Они узнали правду о прошлом, но никто не записывал верных решений на будущее.

«София… Возвращайся на Землю, сохрани о нас всех хотя бы воспоминания, хотя бы рисунки. Пусть в твоем мире считают это выдумкой, но кто-то узнает о рухнувшей „волшебной стране“. А мы ведь так надеялись на чудо!» — протестовало все существо льора. Он прикладывал к чешуйкам фамильный талисман, вспоминал все заклинания и заговоры. Однако ничего не действовало, и болезненно маячил образ мученика-Огиры, который вот уже семь лет стоял неподвижной статуей, сохранявшей сознание.

«Что пошло не так? Почему? Я ведь научился управлять линиями мира. Я стал иным… Почему сейчас? За что? За что?!» — гнев прорезал тело то жаром, то ознобом. Раджед все обнимал Софию, практически качал ее в своих объятьях, как единственное сокровище. Внезапно он заметил, что в сумраке комнате на ее лице заблестели хрустальные капли: она плакала во сне, словно уловила всю его боль.

Раджед сжал зубы, укоряя себя за чрезмерную патетику, осторожно отстраняясь от Софии. Она имела право на спокойный отдых, ей на роду было написано прожить счастливую жизнь, но там, у себя, на Земле. И зачем он только поддался этой страсти, замутнившей рассудок обоих?

Они слишком долго ждали, слишком давно друг друга знали. Он помнил Софию с тринадцати лет, изучил невольно все ее привычки. Например, знал, что она всегда кладет гребень для волос на прикроватную тумбочку, а обувь всегда почему-то ставит параллельно кровати. Он помнил все ее рисунки, помнил, как она развивалась и училась. И она, видимо, тоже читала его ныне, словно раскрытую книгу, изучив за семь лет невольного «подслушивания». Не просто так говорили, что талисманы образуют одну общую сеть, они записывали и, как оказалось, передавали сильнейшие эмоции обладателей. Янтарь навечно связал себя с жемчугом.

Тем страшнее делалось льору в вязкой темноте, он не представлял, как скроет или как расскажет Софии о своем медленном превращении. А что если чума окаменения заразна? Такие случаи, конечно, никто не описывал. Но при стремительно развивающейся катастрофе мира уже ничто не служило прочной опорой. Казалось, кто-то методично выкачивал последние камни, рушил последние поддерживающие колонны. Нармо, кто же еще!

Следовало попрощаться с Софией, и вновь разрушить портал — единственно верное неэгоистичное решение. Или уйти с ней на Землю, тихо угаснуть там, однако это бы означало предательство друзей. Да, у него появились друзья, эти странные добряки из малахитовой башни.

«Сумеречный… Где же ты теперь? Любишь говорить… Обещаешь всем чудеса. А кто их получает? Хоть один мир спасся каким-нибудь великим чудом?» — зло бросал Раджед. Однако в ответ ему сквозила безразличная тишина, словно Страж оставил этот мир, бросил друга.

Раджед терялся от безысходности, еще днем ранее он поверил, словно способен буквально на все ради Софии, однако страшная правда о льорах подкосила его, вновь сделала раздражительным и нервным. Вымещать свой душевный бунт на возлюбленной он не смел. София сделалась для него центром мира, Эйлис словно не существовал для него с того момента, как зеркало подернулось рябью и из него невероятным образом вышла она… ту, что он искал и ждал семь лет.

«Если этому миру не хватает любви, то я заявляю: я люблю Софию. Что же не так?» — не понимал льор, сетуя на судьбу, которая вечно отнимает счастье в самый безмятежный момент. Впервые за все время их знакомства они осознали, насколько похожи, насколько приятны друг другу не только по мировоззрению, но и в самых незначительных бытовых мелочах. Это случилось как-то само, непроизвольно. Возможно, им повезло, возможно, так написала судьба. И все же злой рок повелевал разлучиться навечно.

От горьких дум Раджед сам не заметил, как заснул, забылся. Разбудила его София, которая уже одевалась. Рассветное солнце тускло сочилось сквозь стрельчатые окна, единственным ярким пятном в унылой темной спальне сияло синее платье. Льор, словно дремлющий кот, сквозь ресницы рассматривал Софию. Его чуткий сон легко рассеивало малейшее движение, но он с теплотой оценил, как старательно возлюбленная стремилась не шуметь.

В неге казалось, будто каменные чешуйки лишь померещились ему. Когда София покинула спальню, Раджед нервно вскинулся, рассматривая предплечье со всех сторон, ощупывая его и теребя кожу. Никакой боли, никаких ощущений, напротив — полное онемение. Так и есть — камень, щит без нервных окончаний. Чешуйки не исчезли дурным видением.

Заметила ли их София? Поддаваясь порывам страсти, они все еще спали обнаженными, тепло в башне позволяло.

А если заметила, то почему ничего не сказала? Возможно, она вышла из спальни, чтобы незаметно уйти? Оставить его? Но нет, такая мысль едва задела краешек сознания, скорее, он сам надеялся, что София не будет мучиться рядом с ним, созерцая медленное окаменение чародея.

Раджед, наспех одевшись, скрыв новое уродство под тонкой тканью неизменно белой рубашки, вихрем пронесся через все коридоры в тронный зал, словно его атаковали враги. Портал колыхался молочной белизной, от него исходило приятное тепло, как от свежего морского бриза. Однако София обнаружилась вновь в библиотеке.

Сгорбленная и нервная, она сидела над книгами. Раджед не сомневался: она уже заметила первые следы окаменения, однако не впала в истерику и не покинула обреченный мир, она упрямо искала ответы. Да если бы эти бесполезные книги хоть кого-то спасли! Олугд тщетно двести лет над ними корпел, чтобы освободить Юмги. А здесь счет велся на дни, может, недели.

— София, ты же только проснулась… — растерянно приветствовал ее чародей. Библиотека кружилась пылью, застрявшей меж страниц. Казалось, каждый фрагмент бумажного праха отнимает частицу знаний. А ведали ли чародеи хоть что-то на самом деле? Или только подстраивали все знания под удобную им картину мира? При каждой мысли о великом обмане древних Раджед вскипал яростной ненавистью к своему миру. Он ненавидел Эйлис. Зато душу согревало величайшее — почти безымянное — чувство к Софии, к его идеалу, к его прекрасной даме. Он бы посвящал ей стихи, складывал оды, играл на альте. Ведь она все еще не успела оценить его праздные таланты. Все время они проводили в библиотеке, искали с остервенением сумасшедших новые тайны, новые способы завершить мозаику, сотворить заклинание, которое бы вернуло самоцветы в недра. Уже никакие богатства не имели значения, сундуки в подземельях лишь тяготили.

— Да. Проснулась. И что же? — вскинулась она. Руки ее вздрогнули, сминая пожелтевшие страницы. Знала, уже все знала. Ничто не укрывалось от нее. Раджед ощущал себя виноватым без вины.

— София… Я подумал, может быть, тебе лучше вернуться домой?

— Ты гонишь меня?

Соболиные брови сдвинулись, тонкие губы дрогнули. Она, казалось, злилась, но весь ее образ выдавал скорее растерянность, обиду. Не на кого-то, а на саму несправедливость судьбы. Что ж, Раджед соглашался: впервые за четыреста лет его сердце покинуло каменный плен гордыни, обрела чуткость душа. Но проклятье обозленного на своих детей мира обрекало тело застыть в неподвижности.

— Нет, конечно, нет, — протестовал Раджед, приближаясь к Софии. — Так зачем ты все-таки вернулась? Чтобы спасти Эйлис или… ко мне?

— Радж, если бы я вернулась только спасти Эйлис, разве я бы… — сдавленно всхлипнула София. Что же терзало ее? Неужели и правда заметила каменные чешуйки? Следовало еще ночью накинуть рубашку, однако и в том случае проницательный ум его избранницы слишком верно сопоставил бы факты. Да еще, казалось, ее мучает еще какая-то боль, ранящее сердце такой же обидой на несправедливость мира, миров… Они опоздали на тысячи лет, они разминулись на сотни дней. И пламя любви разгорелось к концу, когда уж не сдвинуть тяжелую ношу могильной плиты.

— Опять я говорю какие-то эгоистические глупости. Но ты как будто куда-то торопишься.

Раджед рассматривал бирюзовые озера ее глаз, отогревал в своих ладонях ее ледяные руки.

— Нет, нет. Конечно, нет, — неумело лгала София.

— Софья, я боюсь… что ты снова покинешь меня. Но лучше бы тебе покинуть Эйлис, здесь так опасно!

Девушка только подалась вперед и поцеловала его, ничего не ответив. Она обнимала своего пропащего чародея, ее лоб упирался в его ключицы.

— Ненавижу этот мир, который способен только забирать, — сорвалось невольно с губ чародея. У него отбирали чудом обретенное сокровище, его радость, его светлый луч в темных катакомбах. Однако на это заявление София вновь встрепенулась, глаза ее на миг зажглись яростью, как в те времена, когда они жестоко спорили, когда она твердила правду о бесчеловечных поступках чародея. Понадобилось семь лет, чтобы ее слова достигли его ушей. Однако она тут же смягчилась и спокойно произнесла с рассудительностью мудреца:
— Нельзя ненавидеть свою родину. Да и… Любовь двоих невозможна без любви ко всему миру, без созидания и милосердия.

— Но этот мир ничего мне не дал! — говорила подступавшая безысходность. Раджед недовольно мотал головой, взмахивая растрепанной гривой. Он прижимал к себе Софию, словно наставал его последний час. А если окаменение даже не приносило боли, то он отныне рисковал пропустить страшный миг, не заметить… И исчезнуть навечно. Эйлис, жестокий Эйлис! И такой мир София просила любить?

— Мир — это абстрактное понятие, — все так же спокойно отвечала София, успокаивающе гладя Раджеда по плечам. — Есть люди. Вспомни свою мать, отца. Неужели ты их тоже ненавидишь?

Раджед смутился, клокотавший в нем огонь отступил, возвращая ясность разуму. София же продолжала говорить:
— Вспомни других людей…

И он переносился мысленно в деревню каменных великанов, вспоминал весь тот ячед, для которого он ничего не делал. Они заслуженно подняли восстание, теперь бы чародей первый поддержал их против самого себя из прошлого. Тогда он лишь праздно наблюдал за копошением «каких-то простолюдинов» у подножья твердыни. Он легко кидал обвинения миру в том, что тот только отбирал. Но отдал ли сам чародей хоть что-то? И все же… Неужели расплатой за все годы равнодушия к зову Эйлиса делалась такая страшная участь. Окаменеть после обретения любви. Зачем? В чем смысл? Хотелось бы верить, что эти чешуйки — не безвременный конец и не жестокая насмешка, а новое испытание. Наивная уверенность Софии поддерживала почти истлевшую надежду в сердце чародея.

«Любовь двоих невозможна без любви ко всему миру», — эта фраза звенела на периферии сознания, однако осмыслить ее не удалось, потому что башня содрогнулась от нежданного послания.

Магия малахитового льора обычно пробиралась плавно, донося стабильный сигнал. Ныне же ее нестройный гул подернулся жуткими помехами, сначала голос Сарнибу и вовсе терялся. Раджед решил, что союзников атаковали. Наступления Нармо и Илэни он ждал уже давно. Однако нащупанные линии магии говорили обратное.

— Ты нужен мне в малахитовой башне! Лучше вы оба! — удалось разобрать какой-то совершенно чужой возглас Сарнибу. Обычно он говорил уверенно и неспешно, певуче растягивая слова. Ныне же каждый звук отзывался скрежетом по металлу.

— А как же портал? — поразился Раджед, вслушиваясь в гудевшие стены библиотеки. Магия не сформировала экран или единый источник, доносясь стихийным потоком, от которого пугливо ежилась сбитая с толку София.

— Нет времени объяснять! Нужно много самоцветов исцеления! Вся сила камней! — исступленно воскликнул Сарнибу, ужасно испугав своим поведением.

— Что случилось?! — пытался добиться хоть какого-то внятного ответа Раджед.

— Скорее в башню! Умоляю!

Показалось, что Сарнибу готов заплакать. Стряслось что-то невероятное. Раджед решил, что весь уцелевший ячед по какой-то причине окаменел. Возможно, что-то приключилось Олугдом или Инаи. Воображение рисовало в красках страшные раны на изувеченных телах молодых чародеев, отчего кровь в жилах стыла. Показалось, словно Эйлис стремится растоптать последних выживших, чтобы окончательно закуклиться в пустоте бесконечного космоса.

— Мы должны бежать! — вскочила София, неуверенно направляясь к двери. Она все еще не понимала, что внутренние порталы Эйлиса работают несколько иначе.

— А если это ловушка? Я не хочу подвергать тебя опасности! — остановил ее Раджед, схватив за запястье.

— С тобой мне безопаснее, чем в башне, — уверила его своевольная София, отбрасывая волосы назад и сжимая кулаки. Словно ее жемчужный талисман хоть когда-то подходил для сражений! Да еще портал оставался без присмотра, оставалось лишь уповать на Сумеречного Эльфа, который вот уже много дней загадочно молчал. Но ведь в друзей надо верить? Так все учили? Если бы только еще со всеми работало! Но оставался ли в такой ситуации выбор?

Сарнибу не просил настолько безнадежно даже перед лицом собственной гибели. Страдал кто-то другой, кто-то дорогой его сердцу. У Раджеда на миг мелькнуло безумное предположение, однако на раздумья времени не оставалось.

Портал в малахитовую башню мерцал оттенками зеленого и нестабильно искрил, словно могущественный маг превратился в неопытного ученика, путающего формулы и последовательности заклинаний. Из-за поднявшегося ветра трепетали страницы книг, как в черную дыру, утягивались случайные листки. Раджед поспешил стабилизировать призрачную дверь со своей стороны, вовсе не желая терять какие-нибудь важные записи. Тем более речь шла о возможном спасении всего мира, однако на той стороне Сарнибу стремился сохранить жизнь одного-единственного создания.

— Что?! Спасти… ее?! Это же ведьма Илэни! — только и вырвалось у Раджеда, когда они с Софией прибыли в башню союзника. Хозяин встретил их в просторной спальне с зелеными шелковыми обоями и ореховой округлой мебелью. Все в ней дышало бы покоем и умиротворением, если бы не распластанная на обширной кровати фигура в черном платье. И пришедшие немедленно узнали неприветливые утонченные черты топазовой чародейки. Но на этот раз она не шествовала царственной тенью погибели и не отдавала беспощадных приказов. Ее платье пропиталось кровью, она же запятнала безукоризненно белые простыни.

«Это был Нармо, даже прорицателем быть не надо. Много крови. Метил прямо в артерию. Даже если бы я хотел, ее уже не спасти. Но я и не хочу», — быстро догадался Раджед и не двинулся с места. София же немедленно подошла к обескураженному Сарнибу, спрашивая, что требуется делать.

Малахитовый льор осунулся, его смуглое лицо приобрело землистый оттенок, руки дрожали. Он изо всех сил направлял всю магию на рану Илэни, однако заживления не происходило. Казалось, Сарнибу тоже ранен, глаза его безумно метались, как у пойманного в ловушку зверя. Этот отчаянно влюбленный человек отдавал свою жизненную силу, чтобы остановить на пороге гибели заклятого врага. Чародейку гибельных камней. Однако именно топазов у Илэни и не оказалось, и для Раджеда сложилась четкая картина: яшмовый паук забрал все себе. Тоскливо заныло под сердцем от мысли, что защита янтарной башни далеко не совершенна, ей уж точно не удалось бы отразить сокрушительный удар сочетания различных камней. Тупик! Они все оказывались в тупике. А Сарнибу, очевидно, совсем не раздумывал о судьбе мира в те стремительно пролетавшие мгновения.

«Умереть от клинка лучше, чем вечность видеть каменные сны», — с ужасом осознал Раджед. Поэтому он просто ждал, когда жизнь окончательно покинет бренное тело бывшей топазовой чародейки.

— Спаси ее! Пожалуйста! Одной моей магии не хватает, — твердил Сарнибу. София же с немым укоризненным вопросом уставилась на колебавшегося янтарного чародея.

— Она проклята! Ты привел в башню врага! — протестовал Раджед, растерявшийся от такого беззаветного желания помочь жестокому и вероломному врагу. Но малахитовый льор сложил руки и едва не кинулся на колени, к счастью, его вовремя остановила София, схватив за плечо.

— Нет, у нее больше нет дымчатых топазов! — На глазах у Сарнибу, этого несокрушимого воина, выступили крупные слезы. — Ты не знал ее до их воцарения в ее разуме, а я знал. Умоляю, Раджед, твой талисман вместе с малахитом сумеет заживить эти раны. Задета артерия, критическая потеря крови. Счет идет на секунды!

Секунды… Раджед кинулся вперед, словно что-то сломалось и переключилось в нем. Прежде он бы еще долго ломался и ставил невыполнимые условия, так бы и дождался смерти интриганки. Но все-таки Сарнибу спас жизнь янтарному чародею тогда, при нападении на портал.

— Хорошо! Талисман со мной, — кратко бросил Раджед, боковым зрением улавливая одобрительный кивок со стороны возлюбленной. Что ж… ради этих сердобольных людей он помогал своему заклятому врагу.

Талисман потеплел в ладонях, маг решительно сдернул его с шеи, прикладывая к ране Илэни. Разорванный бархат платья, хранивший остатки щита топазов, мешал магии заживления пробиться к телу. Тогда Раджед быстро поддел его слегка выдвинувшимся призрачным когтем, аккуратно разрезая одежду умирающей чародейки. Зрелище предстало не самое приятное: вокруг раны буквально полыхал вулкан из свежей крови, развороченной припухшей кожи и мышц. Тогда Раджед понял, что это ему, воину, почти все равно, а стоявшей рядом Софии — едва ли. Возлюбленная и правда побледнела, нервно сцепив руки в замок, однако глаз не отвела. Лишь с огромной надеждой взирала на своего чародея. А он-то снова поступал против собственной гордыни. Что-то перевернулось в нем, вся прошлая вражда с Илэни уже не жгла огнем мстительности. Не теперь, не в те мгновения, когда она лежала без сознания, распростертая безвольной куклой, словно проткнутое булавкой натуралиста насекомое.

Сарнибу изо всех сил пробовал заклинания, самоцветы исцеления — силы с каждой минутой покидали его, все глубже пролегали тени и морщины под глазами, все ярче вырисовывалась черная каемка вокруг губ. Малахитовый льор не сдавался, он не жалел своей жизни. Но ведь янтарный также отдал бы всю свою мощь, если бы речь шла о жизни Софии.

«Если есть линии мира для разрушения, есть линии и для созидания», — подумал Раджед, впервые легко и с невероятной скоростью переходя на третий уровень восприятия. Вновь мир растворился среди переплетений мерцающих полосок, нитей, рычагов. Однако рана Илэни представала лишь как один элемент — ее нанес простой клинок, такой же, как в сотнях других миров, где армии тысячами вырубают друг друга. Все же Раджед попытался потянуть за одну из линий, скорее интуитивно догадываясь, чем обладая необходимой уверенностью врачевателя. Кровотечение остановилось, словно он изолировал стремительный поток, сметающий плотины.

— Получается! — выдохнул Сарнибу, однако мимолетная улыбка обреченного угасла, когда дальнейшее действие талисманов не принесло никаких плодов — рана зияла черной пропастью, в которую утекали короткие мгновения жизни.

Раджед, обладая более трезвым умом в сложившейся ситуации, проанализировал все совместные действия чародеев.

— Что-то не так. Силы недостаточно. Самоцветы не взаимодействуют! — заключил вскоре он. Камни будто конфликтовали, теснили друг друга и уничтожали плоды работы «напарника».

— Ты просто не хочешь спасти ее! — бросал несвоевременные обвинения Сарнибу, когда из раны Илэни вновь хлынула кровь. — Да, у тебя есть причины ее ненавидеть, но я… я без нее тот час окаменею.

— Ничего не говори, я пытаюсь, но янтарь не желает взаимодействовать с малахитом, — разозлился Раджед, голос его походил на предупредительное рычание крупного хищника. Да, он хищник, прирученный лев всегда останется львом. Достаточно было небольшой провокации, предательства, несправедливого обвинения, чтобы едва возрожденная вера в человечество рассыпалась на мелкие кусочки. Однако вскипавшую ярость бессилия мгновенно потушил звонкий до крика голос:
— Жемчуг! Вам нужен проводник!

Раджед обернулся, сердце сжалось, причиняя тяжкое удушье. Возлюбленная София! Весна его осени, орхидея его сада… обретенное счастье на грани конца света… Она вызывалась добровольцем для неведомого эксперимента с неизученным заклинанием и загадочным талисманом.

— София, но это может быть опасно! Ты никогда не колдовала, — пытался отговорить ее Раджед, мысленно обрушиваясь на Сарнибу, который утратил все свое рассудительное спокойствие и даже не пытался отговорить бесстрашную девочку.

— Ничего, я просто побуду проводником.

София стояла, словно хрупкая фарфоровая куколка, смиренно прижав руки к груди. Ее расширенные глаза без слов умоляли. Она не отступила бы пред лицом опасности. Разве забыла, как Илэни держала ее в темнице? Разве забыла, как чародейка распорола горло Раджеду? Впрочем, София и ему однажды дала второй шанс, подарила практически вторую жизнь.

— Скорее… — прохрипел Сарнибу, точно на него обрушивалась тяжелая скала.

— Пульс почти не прощупывается, — констатировал без эмоций Раджед. — Ладно, София, встань между нами, больше ничего не требуется. Жемчуг сам направит энергию. Но, родная моя, любовь моя, если почувствуешь, что ты не в силах, что тебе нехорошо, то сразу…

— Довольно слов! Скорее! — прервала его своевольная София, подаваясь вперед, она дотронулась до жемчуга. — Теплый…

— Работает! — выдохнул с робкой радостью Сарнибу, утирая пот со лба.

Раджед кивнул, глянув на края раны, которые начали постепенно обретать свой привычный цвет кожных покровов. Пропасть смерти сужалась до узкой расселины. Ныне большие опасения вызывало состояние Софии: она замерла, прижав руки к сердцу, глаза ее остекленели, как у шамана в трансе, с губ ее срывалась беззвучная песня. Раджед встрепенулся, когда узнал этот мотив без слов: так «пели» камни, излучая жизненную силу Эйлиса, неуловимую для слуха, перебирающую струны души. Души…

Душа мира! В тот миг Раджед услышал пение той самой души мира, которую просила найти его покойная мать. Ах, если бы тогда кто-то так же пришел к ней и, соединив усилия, сумел исцелить!

— Позовите Инаи и Олугда! Так дело пойдет быстрее! — безотчетно воскликнул Раджед, восхищаясь замершей Софией. Казалось, она светилась. Жемчуг — камень, способный объединить все самоцветы. Впрочем, камни не сотворили бы новых чудес без людей.

— Зачем? У Олугда нет талисмана… — удивился Сарнибу.

— Он не важен! Не важен… — твердил Раджед почти по наитию. — Ты ведь тоже слышишь… песню?!

— Да! — пораженно замер на мгновение Сарнибу. — И рана! Рана Илэни исчезает. Что же это?.. Чудо!

Малахитовый льор незамедлительно попросил войти двоих чародеев, оставшихся снаружи. Но вряд ли кто-то из них разделял радение Сарнибу в борьбе за жизнь кровавой ведьмы, злодейки.

— Я знаю, что вы не любите Илэни. Но помоги нам… ради Софии! Помогите Софии!

— Это же… чудо! — оцепенел Олугд. — Я читал о таком… только раз в истории удалось исцелить умирающего магией нескольких самоцветов! И я слышу! Песню!

— И я слышу! — хлопал широко раскрытыми глазами Инаи.

Льоры приблизились, они озирались, словно искали кого-то еще в этой небольшой комнате, где никогда не обреталось лишних предметов. Однако ни в шкафу, ни за изумрудным пологом никто не прятался, нигде не скрывался Сумеречный Эльф или существа, подобные ему. Судьба Эйлиса легла в руки его обитателей, Раджед вновь надеялся на спасение всего родного мира. И в нем крепла уверенность, что исцеление Илэни мистическим образом сделалось первым шагом к великой цели.

Олугд и Инаи не спрашивали, что делать, они замерли так же, как София. И магия потекла к ране, еще быстрее заживляя края, восстанавливая ткани. Искаженное агонией лицо Илэни постепенно разгладилось, даже ушла мертвенная бледность. Вскоре на месте раны оставался только свежий красный рубец, однако и он сглаживался, тускнел.

А в комнате все звенела и переливалась чудесная песня мира, истинный голос самоцветов, который чародеи давным-давно позабыли. Они оглохли в гомоне войн, залили уши воском интриг. Самоцветы многие века воспринимались только как удобный инструмент для достижения целей, а сила — как данность, передаваемая по наследству.

«Линии мира — разум. Песня самоцветов — сердце, душа», — вдруг осознал Раджед. Он слышал и видел — линии мира звенели струнами, переливались, словно под рукой гениального исполнителя. Сила плавно парила между ними, исходя из присутствующих, но не выпивая их. София начала эту песню, желая спасти жизнь. И льоры подхватили, словно всегда знали. Илэни же все еще не открывала плотно сомкнутых век, но дыхание ее выровнялось. Смерть отступила, отброшенная песнью жизни.

— София… Получилось, получилось… София, — с исступленным восхищением твердил Раджед. Внезапно лицо возлюбленной исказилось, тело вздрогнуло судорогой, через нее как будто прошел электрический заряд. Илэни жадно задышала, хватая воздух, а София упала.

— Жемчуг, универсальный передатчик… — с ужасом осознал Раджед, подхватывая возлюбленную. — Но это «камень жертвы»! София! Зачем ты это сделала? И ради кого? Что если эта ведьма забрала часть твоей жизненной силы?

Умиротворение как ветром сдуло, разум обнажил все обиды и вражду. Отдавать жизнь Софии ради спасения топазовой чародейки — никогда, ни за что. Сарнибу, хотелось надеяться, тоже не принял бы такую жертву.

Малахитовый льор растерянно метался от Илэни к Софии, пытаясь предложить какую-то помощь. Топазовая чародейка на мгновение пришла в себя, однако вновь потеряла сознание. София же лежала бледной тенью в объятьях Раджеда. Казалось, она исчезает, как рассветная роса под лучами палящего солнца. Но вскоре глаза ее приоткрылись, бескровные губы тронула робкая улыбка:
— Все хорошо! Видишь, я пришла в себя. Просто непривычно. Все хорошо.
Нежная рука дотронулась до щеки Раджеда, провела вдоль светло-русой щетины, и он вспомнил, что с утра не брился. События разворачивались слишком стремительно. Сначала они, погруженные в уныние, сидели в библиотеке, затем Сарнибу позвал их к себе. А потом… песня. Она все еще раздавалась где-то на грани сознания, затопляла иррациональным восторгом.

Но волнение за здоровье Софии сделалось важнее: «Хорошо? Так же хорошо, как у меня с окаменением… И кого мы спасаем, если все обречены? Нет-нет, София, отдай жемчуг и иди домой, родная, мы пропащие люди все».

— Все равно мы спасли ведьму! — проскрежетал Раджед, вновь обрушиваясь с небес на землю, спеша усадить в кресло Софию.

— Она уже не ведьма! Посмотрите! — шептал виновато, но упрямо Сарнибу: — Да посмотрите же вы все! Нармо забрал ее проклятый талисман. У нее даже волосы посветлели, исчезли клыки. Это снова моя Илэни, моя бедная девочка, на которую пал злой рок дымчатых топазов — предвестников конца. Вы не знали ее до заточения в башню, а я знал! Только если она выживет, я искуплю свою вину перед ней.

Сарнибу склонился над Илэни, целуя ее в лоб, словно малое дитя. Инаи недовольно нахмурился и предпочел удалиться. Олугд вскинулся следом, изумленный поведением крайне миролюбивого товарища. Неужели забыл, скольких Илэни уничтожила? В числе ее жертв ведь оказались и родители Инаи. Все помнили. Сарнибу первый все помнил, но лишь растирал холодные руки бывшей топазовой чародейки.

Она и правда изменилась: черные волосы ныне приобрели непривычный медовый оттенок, а губы больше не выдвигались вперед за счет клыков. В новом обличии, да еще без сознания, чародейка казалась крайне несчастной и непостижимо кроткой. Обманчивое впечатление — так решил Раджед. Он понимал, что никогда не простит Илэни. Пусть он слышал песню камней, видел колыхание линий, но не оправдывал ничего, что сотворила Илэни. Впрочем, сам он тоже вершил не самые добрые дела в свое время. И все же он спас ее, хорошие люди слишком умоляли. Что ж… спасение жизни лучше уничтожения. Если бы только не обморок Софии.

— Горячий, — говорила она, дотрагиваясь до талисмана. Жемчужина едва уловимо вибрировала, разнося уже неразличимые звуки.

«Песни китов», — вспомнил животных из мира Земли чародей. Они общались с помощью эхолокации. Показалось, словно пение камней сродни чему-то подобному. Впрочем, научные объяснения казались излишними.

— Как ты? — Раджед с опаской всматривался в осунувшееся лицо возлюбленной.

— Все хорошо. Это было… очень необычно, — улыбнулась София, намеренно бойко вставая. Она показывала обоим льорам, что эксперимент ничуть не навредил ей. Но Раджед не верил: что-то надломилось в ней, появилось что-то совершенно неуловимое. И когда? В день ее возвращения зрение не показывало недостатков и болезненных черт. Какая-то недобрая тайна?

«Я должен узнать, что с тобой, София! Почему ты так внезапно вернулась ко мне? Любовь — не причина для такой спешки. Мы поторопились, это было как помутнение… зачем же я затащил тебя в обреченный мир», — с тревогой думал Раджед.

— Все хорошо, — бормотала София, она вновь опустилась на кресло, натянуто улыбнувшись. — Просто надо немного отдохнуть.

— Тогда мы возвращаемся в башню, — сделал вид, словно поверил в эту несовершенную игру, Раджед.

— Да, надо быть осторожнее нам всем, — встрепенулся Сарнибу. — Лучше держаться вместе. Если ты не против, мы через пару дней прибудем в твою башню.

— Почему сейчас? Почему за семь лет не возникло такой необходимости? — с некоторым неудовольствием осведомился Раджед. Он не слишком жаждал делить свое жилище с кем-то, кроме Софии. Для работы и тяжелых дум ему всегда требовалась тишина. Игра на публику, масштабные поединки, пышные балы — способ зарядиться чужой энергией. Но для достижения мира в душе он жаждал порой уединения. Однако времена наступали слишком тяжелые.

— Ты не спросил, откуда рана Илэни? Нармо подчинил силу всех камней, я почувствовал это, почувствовал, как дымчатые топазы перешли к нему. Не знаю, как он не засек меня в своей тараканьей башне, — горестно поведал Сарнибу, тяжело качая головой.

— На то ты и невидимый льор! — ободряюще поддержал Раджед. Сила Сарнибу позволяла проворачивать самые хитрые заговоры, а он использовал магию только для обороны и спасения. Вот и теперь едва не погиб, передавая жизненную энергию умирающей чародейке. Ныне льор нуждался в долгом отдыхе. Но явно намеревался провести бессонную ночь подле Илэни.

— Да… — кивал малахитовый чародей. — Сейчас мы должны объединить все силы, чтобы защитить портал. Хватило бы времени, чтобы перенести все защитные заклинания. Да еще чтобы твоя башня их приняла.
— Тогда мы тем более обязаны вернуться, я подготовлю защиту башни, — сжал кулаки Раджед.

Дела обстояли еще хуже, чем он представлял. Похоже, наставала пора безумных экспериментов. Только кто победил бы в этой борьбе сумасшествия и чуда?

***
Где-то плескалась вода, медленно сменяли друг друга пенные волны… Или это шелестел ветер? Она не знала, не догадывалась и не смела помыслить. Она — лишь колыхание ряби на гребнях, лишь прикосновение холодных порывов. Где-то люди сходили к воде, погружались в лодки, раскидывали сети, ловили рыбу, как небо души. А она обрушивалась гвалтом урагана, она поглощала в недра темных омутов. Она — смерть?

Нет, что-то не сходилось, видения уплывали, пока дух без тела и имени скользил сквозь скорбные ветви древа мироздания. Древа ли? Оно покрылось темной серой корой, оно окаменело. Все миры поразила неведомая напасть, кара за всю причиненную им жестокость. Дух устрашился. Холод пронзил бесконечной печалью, словно что-то сломалось, словно где-то разбился хрустальный сосуд. И из него вместо вина капала кровь. Звон… Гул голосов. Песня? Сквозь темноту доносилось пение, хотя слуха не осталось, как и зрения. Все исчезало, все гасло застывающим покоем, только звук все усиливался. И вскоре дух заметил, как обретает очертания. Из воздуха соткались тонкие пальцы, по плечам разметались темные волосы. Кто она?

Нет… Она не дух и у нее есть имя. «Илэни… Илэни», — звал с невыразимой печалью чей-то знакомый голос. Чей?..

Воспоминания хлынули затопляющим потоком, смешивались картины прошлого и будущего, обреченного никогда не наступить.

Ягоды… спелые крупные ягоды иссиня-красного оттенка. Женские руки укладывали их вдоль пышного дрожжевого теста, переплетались фигурные косички украшений. Ласково улыбалась мастерица. «Мама! Как красиво!» — восклицала сияющая беспечностью девочка, с интересом наблюдавшая за приготовлением ягодного пирога. Кружевное лиловое платьице колыхалось под ласковыми прикосновениями теплого весеннего ветра. И Илэни внезапно узнала в этом ребенке себя. Как давно… В прошлой жизни, когда вести о чуме окаменения долетали откуда-то с западного материка страшной сказкой на ночь, когда она еще не ведала, что значат слова «суд», «заточение», «убийство». В те времена она еще не была кошмаром Эйлиса, она еще умела радоваться. Жизнь осталась в прошлом с тех самых пор, когда она услышала голос топазов…

Он пришел не в полнолуние, не среди морока ночных теней, а в такой же солнечный полдень, когда на столе так же дымился свежеиспеченный ягодный пирог. Голоса мертвых отрезали радость, отсекли все светлые чувства, они увлекали душу на изнанку мира в колыхание призраков.

Сотни мертвых королей заставляли раз за разом переживать свой последний час. Кого-то отравили, кого-то разрубили мечом, кто-то корчился от магических ран. И так сотни, тысячи раз, словно по кругу безумия. С тех пор больше не ощущался вкус еды, и прикосновения рук матери не приносили тепла. Где-то в глубине души все триста семьдесят лет Илэни спрашивала себя: почему именно на нее пал выбор проклятых самоцветов? Они отравили ее жаждой власти, они навязывали чужую волю уничтоживших друг друга тиранов прошлого, с самых первых времен, когда еще покрытые татуировками дикари создавали собственные культы.

В пустой башне, в долгом заточении их истории превратились в единственный источник информации о внешнем мире. Что ж, возможно, ее заточили заслуженно: одно ее прикосновение с момента пробуждения талисмана причиняло неопределенную сильную боль, долгое время ей не удавалось контролировать такую силу. Хотела бы она в те дни превратиться в ячед, в обычного человека, который не зависим от воли безликих камней. Но потом собственная воля рассеялась, затерялась среди звучных возгласов кровожадных мертвецов.

Они доказали ей: весь мир состоит из боли, нет ничего, кроме бесконечной тьмы и борьбы. Ничего нет… Все обращается в прах, все умирает и исчезает без следа, а вместо памяти остаются только отголоски, затерянные в нитях мироздания. Все заканчивается слишком быстро. Тепло, солнце, любовь, поддержка — лишь временные иллюзии, которые размягчают сердце, и оно панически вздрагивает, ломается при первом прикосновении колючего ветра вечной зимы. Только она вечна, только она.

Однако почему тогда бесплотный дух не отпустил собственное тело на волю волн, где незримые рыболовы доставали из глубины затерянные души? Она… совсем не желала умирать, да и убивать ее заставляла бесконечная боль, долгая агония своей души, пронзенной пиками чужой воли. Чего добивались топазы? Желали через нее покарать погрязший в войнах Эйлис? Она же… когда-то она просто хотела любви, понимания, счастья. Ничего более.

Она впомнила, когда впервые увидела Сарнибу, еще юной девочкой. Он прибыл в башню с дипломатической миссией, умолял Аругу Иотила не начинать новые войны против соседей, только алчный старик оказался глух. Маленькая Илэни запомнила Сарнибу как очень печального человека с густой каштановой бородой и невероятно добрыми глазами. В тот раз он подарил ей малахитовую шкатулку и ласково улыбнулся, без напыщенной официальности, без навязанной дворцовым этикетом манерности.

Странно… Раньше она совершенно не помнила тот день, все эти годы туманного затмения собственных мыслей, как на обратной стороне луны. Мир состоял лишь из боли и смертей. Она превращалась в чудовище, в ведьму, несущую разрушения. И безотчетным страхом запечатлелся день смерти матери: что если это бесконтрольная магия дымчатых топазов убила ее? Илэни боялась признаться себе в этом, боялась помыслить о такой катастрофе, конце света.

Но уже не узнать, не определить, оттого год за годом в одиночестве башни крепла тяжкая ненависть к себе. Из нее рождались чудовища, чародейка прокляла тот день, когда появилась на свет. Образ Сарнибу забылся в веках, истерся старой пленкой, истрепался сожженной бумагой. Осталась лишь ненависть к себе, затоплявшая, словно пойму, разоренное гнездо сердца, где когда-то хранились теплые воспоминания детства и ранней юности. Темное чувство ранило и всех окружающих, обрушивало излишки ярости, которые не выдержало бы расколотое сознание. Довольно! Хватит так существовать, тянуть эту неизбежность агонии!

Сделаться бы морем, зайтись вольной птицей, хоть чайкой, хоть вороном, слиться с волнами неминуемого рока, если уж судьба отвела ей роль смерти. Вновь все таяло, исчезало собственное имя, нематериально просвечивали дрожащие руки.

— Илэни! — донесся через завесу отчаяния невероятно знакомый голос. — Илэни, пожалуйста, очнись! Илэни… что мне еще для тебя сделать, чтобы ты очнулась? Пожалуйста!

Кто-то просил с небывалой мольбой, уговаривал вернуться. Неужели не устрашился призрака смерти, обнимающего ее извечно за плечи? Ведь под ее руками даже цветы увядали, покрывались черной гнилью разложения. Ведьма… проклятая.

— Прости меня за все, девочка моя, только очнись, только очнись, — доносился все отчетливее шепот. Ярким пятном вспыхнула малахитовая шкатулка. Сарнибу! Сарнибу! Неужели он еще за что-то просил прощения? Неужели она заслужила прощения в его глазах?

Губы дрогнули, а из уголков глаз из-под закрытых век потекли жгучие крупные слезы. И тогда вновь дух обрел тело, а завеса отступила, прорвалась хрипом и кашлем. Илэни порывисто распахнула глаза.

— Свободна! — выдохнула она, и из ее груди как будто вырвался со вздохом черный туман. Дым тут же рассеялся, отступил пред лучами рассветного солнца. Жива! Жива… вот только зачем? Она не помнила голос из видений на грани, однако что-то непривычно трепетало в груди, словно оттаяла укутанная черным пологом душа.

Илэни несмело повернула голову. Так и есть — Сарнибу. Кто же еще… Как бы хотелось поверить в сказку о спасении! О том, что именно добрый малахитовый чародей вытащил ее полуживую из башни Нармо. Однако здравый смысл не позволял никому доверять, ведь все предают, ведь все уходят, когда нужнее всего поддержка.

— Ох… Только этого не хватало… Меня спасли… враги, — просипела ослабшим голосом чародейка. Постепенно сознание возвращалось к ней, жгучее одиночество обреченной заполнялось тревогой ожившей. Занавес, отделявший ее от настоящего, исчез. Вновь возникал рой вопросов, сомнений и непривычных несбыточных надежд. Сарнибу… совсем рядом. И после всей той боли, что они с Нармо ему причинили!

— Илэни, я тебе не враг. Никогда не был врагом, — шептал упоенно малахитовый чародей. И вновь глаза защипали слезы, голос сорвался в сипящий шепот:
— Я знаю. Ты не способен быть врагом. Но неужели стал героем?

— Герой или не герой, это не важно. Главное, мы спасли тебя, — кивал Сарнибу, украдкой целуя ее в висок, в лоб. Где уже не обнаружилось неизменного дымчатого топаза. Но это осознавалось как-то отстраненно и, пожалуй, вызывало скорее радость, нежели печаль. Свободна! Впервые что-то приносило радость.

— Как тихо в голове… ни предсмертных воплей, ни приказов убивать от древних льоров, — отрешенно отозвалась Илэни. — Я — снова я.

Она помолчала, словно ожидая, когда полностью очнется. Сарнибу тоже ни проронил ни звука и терпеливо ждал, только доносилось его взволнованное прерывистое дыхание, словно от долгого бега. Под глазами у чародея залегли глубокие тени, ярче проступали морщины. Пятьсот лет после бессонной ночи давали о себе знать. Когда-то они все были намного моложе, когда-то и Эйлис не терзала каменная чума, но настал тот момент, когда страдания мира сделались настолько невыносимы, что он предпочел смерть, выбрал вестника гибели, обратив его талисман в проклятый черный камень. И заковал себя в броню пустой породы. Просто вестник гибели, просто звено в цепочке планомерного умирания родного мира. А ведь когда-то ярко светило солнце, цвели сады… Илэни вспоминала прикосновения весеннего тепла к загорелой коже. Точно в прошлой жизни, точно вовсе не с ней. Но отчего-то такие далекие дни ныне представали более ясно, чем долгая бессмысленная война.

— Представляешь… я помню маму… — продолжила чародейка, неуверенно сжимая пальцы на кисти Сарнибу, точно ища у него поддержки в своем откровении. — Помню, как она готовила ягодный пирог. У нее были такие теплые ласковые руки… И в окно в тот день светило солнце. Так ярко, так красиво.

Илэни вытянула руку перед собой, словно стремясь коснуться воспоминания. Но над ней лишь покачивался светло-зеленый парчовый полог, увитый орнаментами трав и цветов. Воспоминание угасло. Да, вестник гибели, да, выбранная по случайному злому року. Но все-таки совершенные злодеяния оставались на ее совести, кровь не отмывалась от рук, однажды поднявших меч на убийство.

— А потом только тьма… — надломился голос Илэни. — Я помню, как дотронулась до тьмы Сумеречного Эльфа. Он тоже постоянно слышит голоса мертвых. Они так мучают! Так терзают! — прорывалась давняя обида: — Хорошо тебе было… слышать голоса леса и животных. А с таким талисманом попробуй… с-сохрани рассудок.

— Что же ты не сняла его раньше? Зачем совершала все это? — покачал головой Сарнибу, вновь склоняясь над ней. Он стоял на коленях возле широкой кровати, словно молился. За кого? За нее? За ее возвращение к жизни? Илэни невольно дотронулась до раны на животе — ни следа. Она лежала, переодетая в белое, накрытая такой же белоснежной легкой простыней. И впервые за много лет ощущала тепло, словно разрушился саркофаг холода, заковавший ее изнутри.

— Дура была, власти хотела, — с горькой усмешкой отозвалась Илэни, все еще отстраненно изучая узоры полога, чуть тверже добавила: — Мести. Мести даже больше. Не все же талисман диктовал.

Она надеялась вызывать гнев, осуждение, досаду, разочарование. Что угодно! Лишь бы не наблюдать этот лик всепрощения, склонившийся над ней с неземной заботой.

— А что же сейчас? Как ты сейчас? — обезоруживающе спрашивал Сарнибу, лишая последней брони, делая такой же беззащитной, как в детстве. Но он не лгал, он просто не умел лгать. Илэни поняла, что взметнувшийся в груди гнев — это вновь озлобленность в отношении самой себя. Она доверяла Сарнибу, но не могла никуда спрятаться от невыносимого чувства вины.

— А сейчас я хочу… — неуверенно отозвалась она. — Покоя, — чародейка впервые осмелилась посмотреть малахитовому льору прямо в глаза. — Я теперь… почти что ячед. И понимаю, что так даже лучше. Есть я, есть моя воля — и никаких родовых реликвий.

По щекам Илэни вновь покатились крупные слезы. Сарнибу молчал, лишь украдкой стирал соленую влагу с ее осунувшихся щек.

— Отдыхай, — вскоре сказал чародей. — Я должен подготовить все к переезду в янтарную башню.

— Янтарную?! — встрепенулась Илэни, приподнимаясь на локтях, однако безразлично откинулась, мрачно вздохнув: — Значит, я возвращаюсь в свою. Раджед не примет меня.

— Примет, я договорюсь с ним, — уверил ее Сарнибу. — Ведь без него мы бы не смогли спасти тебя. Все вместе! Ты слышала песню? Песню мира?

Илэни нахмурилась, не вполне понимая полученную информацию, факты представлялись невероятным вымыслом. Однако при слове «песня» что-то дрогнуло в душе, Илэни отчетливо вспомнила море, тени рыбаков и необъяснимый голос, который постепенно пробуждал ее к жизни. Песня мира? Новая магия? Вряд ли кто-то обладал ответом, зато им удалось залечить одинаково смертельную для человека и для льора рану.

— А Инаи… тоже был с вами? Тоже… лечил меня? — сдавленно поинтересовалась Илэни, неуверенно садясь и отворачиваясь к окну, где развернул огненные крылья феникс рассвета.

— Да, и Инаи, и Софья.

Илэни молча закрыло лицо руками, словно известие о чудесном примирении льоров не обрадовало ее, а повергло в ужас. Впрочем, ныне ее терзала иная боль. Она застыла скорбной статуей.

— Святые самоцветы… Меня спасли все, кому я причиняла боль, — прохрипела она, потому что горло сдавило судорогой.

— Не думай об этом! Ты теперь с нами. Ты все исправишь, — обнял ее за плечи Сарнибу. Илэни с благодарностью прислонилась к его широкой груди спиной, чтобы не упасть. Голова кружилась, и из груди рвался дикий вопль, однако тепло малахитового льора проникало в каждую клеточку. Он простил ее, но тяжелее всего простить саму себя. После многих лет ледяного бесчувствия пришло раскаяние. И пусть душевная боль тяжким изломом переворачивала все ее существо, Илэни не желала избавляться от этой муки, страшась вновь впасть в безразличие. А когда нет чувств, ни любви, ни боли — нет и души.

***
День все ярче зажигал огни рассвета, утро сменилось полуднем. Впрочем, никакое солнце не рассеивало крепкий мороз за пределами башни. Эйлис все еще умирал… Илэни, облачившись в свободное изумрудное платье, рассматривала из окна спальни каменные равнины за пределами малахитовой башни. Где-то там, на юго-востоке высилась ее смертоносная твердыня, впрочем, как только иссякала магия льора, его жилище тоже немедленно приходило в упадок. Все фальшивка, все дешевая игра на публику без зрителей.

Илэни устало вздохнула, заламывая руки, словно неопределенно ожидая чего-то. Двери спальни не затворились на замок, никто не приходил с докладом об аресте, как тогда, в тот страшный день. И все же незримые стены из воздуха держали чародейку в своей прозрачной тюрьме: она впервые боялась выйти и встретиться с бывшими врагами. Не находилось ни единого слова для оправдания. Инстинктивно она тянулась к Сарнибу за защитой, хотя понимала, что тот неоднократно пострадал из-за нее.

«Нет, не такой была Илэни раньше, даже до превращения. Нечего строить из себя стеклянную статуэтку, — подумала чародейка, решительно сжимая кулаки. — Правду говорил ячед: не захочет женщина меняться, ее никто не изменит. А захочет — так переменится за один день. Я захотела измениться, я это чувствую. Смелее, только смелее».

Никогда еще так не дрожала рука, протянутая к витой дверной ручке. В позолоте искаженно отражалось собственное лицо. Чтобы не оставаться один на один с эти искаженным образом, Илэни рывком открыла дверь.

Малахитовая башня поразила ее не убранством, а количеством обитателей. Ей то и дело встречался ячед, кто-то приветливо улыбался, кто-то угрюмо сторонился. И чародейка считала, что заслужила любое порицание, но никак не милостивые улыбки.

Башня встречала спокойными зеленоватыми тонами, белеными стенами и колоннами с не слишком вычурной лепниной, мягкой светло-ореховой мебелью. Все олицетворяло равновесие и дружелюбие. Казалось, семь лет назад страшный пожар, устроенной Нармо и Илэни, не слизывал жадно узоры обоев, не испепелял страницы книг. Все по ее вине… Только ли по воле дымчатых топазов? По их приказу она нашла вину, которую на долгие годы повесила на Сарнибу. А он не заслужил. Даже если его невольное молчание на суде как-то повлияло на ее падение в бездну, то нынешний его поступок все искупил сполна. И она никогда не сумела бы ничего дать взамен. Разве только… свое разбитое истосковавшееся сердце? Но достаточно ли?

От тяжких сомнений Илэни потерянно ходила по башне; складки длинного платья мягко шелестели на белом мраморе лестниц, а она все не находила себе места. Сарнибу занимался переустройством магической защиты, чтобы организовать надежную оборону портала янтарной башни. Илэни не отвлекала его, без талисмана ее магии хватало только на мелкие бытовые нужды.

Но малахитовый льор сам нашел ее на каменной скамье в искусственном саду, где полыхали алые розы, ее любимый сорт. Он подошел незаметно, потому что поскрипывание мелкого гравия скрадывали тихие переливы маленького фонтана, украшенного русалкой. Лицом та напоминала Илэни в ранней юности. Из-за таких совпадений, встречавшихся всюду, чародейке порой чудилось, словно она всегда жила в этом замке, а не прибыла нежеланной гостьей.

— Как ты? — спросил с участием Сарнибу. Илэни растерялась, сжимая руки на коленях, словно застенчивая девочка. Непривычное тепло окатывало ее благодатной волной. Оно не имело ничего общего с каким бы то ни было низменным чувством: страстью, желанием обладать или одержать победу. Понимание? Ощущение поддержки?.. Слишком непривычные слова для такой, как она.

— Все думаю… о своей силе. Которой теперь нет, — неуверенно начала Илэни, глубоко вдыхая, чтобы набраться смелости и рассказать правду, словно от этого сердце перестало бы ныть тоской по разрушенной жизни. — Я была их марионеткой, безвольной и глухой. Каждый день как во сне, и вот только слушала, как древние льоры между собой грызлись, и сама озлоблялась. Бесконечный кошмар. Дымчатые топазы — это часть каменной чумы. Эйлис требовал уничтожить себя в отместку королям. Пусть проверит Олугд, он же главный по правосудию. Я не лгу.

— Я тебе верю, — мягко кивнул Сарнибу. Он не перебивал, лишь внимательно слушал, несмело заняв самый краешек скамьи. Илэни хотелось бы, чтобы он придвинулся ближе, как утром. В его присутствии создавался незримый щит. Он никогда ее не предавал и никогда не предал бы. Оттого Илэни вновь обрушилась на себя с обвинениями.

— Что будет теперь? — обернулась она, продолжая с долей привычного сарказма. — Посадишь меня в темницу за все совершенные злодеяния?

— У меня нет темницы, — пожал плечами малахитовый льор.

— Не брал пленных? — дрогнули губы Илэни. — Хотя знаю-знаю, просто ни с кем не воевал.

— А должен был, когда тебя осудили эти напыщенные трусы, — внезапно сжались крупные кулаки Сарнибу. В гневе он напоминал огромного бурого медведя, сказочного хранителя заповедных мест, однако ярость невероятно редко окутывала его существо. И не стоило ее будить. 

— Это случилось настолько давно, что не вспомнить, — спешно махнула рукой Илэни, но вновь ссутулилась. — Я теперь и сама не лучше них, даже хуже.

— Думай о будущем, пожалуйста, думай сейчас о будущем, — с этими словами Сарнибу впервые по-настоящему обнял ее, осторожно обхватив за плечи и талию. — У нас появился шанс спасти Эйлис! К тому же тебя отпустили дымчатые топазы — это явный знак.

— Хотелось бы в это верить.

Они замолчали, вслушиваясь лишь в перезвон фонтана и едва уловимые колыхания цветочных лепестков. Они так измучились, их души умылись слезами разлук и непонимания. И вот на пороге гибели мира они сидели вдвоем в тихом саду. А, может, Эйлис и правда ждало перерождение, новое начало? Илэни невольно представила новую жизнь, которую могла бы подарить Сарнибу. Она, точно сном наяву, узрела двоих прекрасных детей, что играют в этом саду, залитом настоящим солнцем, а не сиянием искусственной магической лампы. Двое детей, сын и дочка… Две новые жизни в спасенном мире. Неужели всему суждено остаться лишь несбыточной мечтой?..

Илэни не желала отпускать Сарнибу, но пришлось, потому что все предчувствовали сокрушительный удар со стороны Нармо. Впрочем, думать о яшмовом злодее не хотелось, все его прикосновения долгими бессмысленными ночами отзывались омерзением, словно пальцы его оставляли на коже ожоги и гнойные язвы. Весь он представал точно огромное мерзкое насекомое, колоссальный черный таракан.

Илэни поморщилась, вновь отправляясь в скитания по башне, целый день она искала себе хоть какое-то занятие. В надежде найти себе задание, она забрела на кухню, где невероятно радушная старушка что-то приговаривала над горшочками и кастрюлями. Все приготовила бы и магия, однако женщина просто наслаждалась процессом создания пищи. Илэни попыталась предложить свою помощь, но тогда старушка внезапно переменилась, сдвинула брови и небрежно поджала впалые губы.

«Ячед Инаи Рицовы… кому же я пытаюсь здесь понравиться?» — с горечью осознала Илэни.

По недоброй случайности она встретила вскоре на той же просторной кухне с зеленовато-белыми изразцами самого чародея снов. Илэни сглотнула ком, сжавшись, будто в ожидании удара. Словно вновь очутилась на судилище, но теперь за настоящее преступление. Чародейка попыталась молча разминуться с Инаи, направляясь к выходу. Однако его круглое и обычно доброе лицо исказилось до неузнаваемости, глаза метали молнии, на лбу вздулась жила. Когда Илэни поравнялась с ним, загородившим проход, молодой чародей спросил недобрым шепотом:
— Это вы… убили моих родителей?

Голос его сорвался, он отчаянно боролся с собой, чтобы на глазах не выступили предательские слезы. Илэни сжала кулаки так, что обломанные ногти впились в ладони.

— Да. Я, — твердо ответила она, опустив голову. — И мне нечем оправдать себя. Я не буду говорить, что «это была война, все средства хороши». Эта война не имела изначально смысла, как и любая война.

— Значит, это были вы, — выдохнул Инаи, все-таки растирая по румяным щекам слезы. Илэни отвернулась, чтобы ему не показались дешевым представлением ее собственные слезы раскаяния и глубочайшего сожаления.

— Я знаю, что ты никогда не простишь меня. И все-таки… Прости.

Инаи молча кивнул, больше они не разговаривали.

«Нам нужно время, но вряд ли я найду, что ему ответить. Слишком много крови на этих руках. А была ли это магия топазов или мой собственный выбор, мало занимает несчастного сироту», — думала Илэни, вновь возвращаясь в спальню, чтобы больше не скитаться по замку.

Ей хотелось, чтобы к ней пришел Сарнибу, снова согрел и остался навечно рядом. Ради него она сумела бы совладать с чувством вины, искала бы пути, как искупить все совершенное. Он бы подсказал верный путь. Однако нерешительный и слишком деликатный чародей лишь пожелал ей доброго сна, не посмев остаться рядом. С ней… Илэни забылась тяжелым сном. Однако пробуждение не принесло облегчения, она накануне твердила об искуплении. С чего же начать? Она не ведала, казалось, словно забыла что-то важное, что-то совершенно очевидное, невозможно простое.

«Дядя Аруга в башне!» — схватилась за голову Илэни после пятнадцати минут метания вдоль и поперек спальни. Она опрометью бросилась из комнаты, неуверенно постучавшись в покои хозяина замка. Он уже не спал, хотя солнце едва-едва окрасило зубцы дальних гор, а небо отливало зеленью.

— Могу ли я попросить… как начало искупления моих грехов… — замялась Илэни, когда дверь перед ней отворилась.

— Что именно? — удивился Сарнибу, а по лицу его читалось, что он исполнил бы любое ее желание, любой каприз. А ведь ее надлежало наказать! Заточить еще на четыреста лет в башню. И все-таки Илэни продолжила:
— Я хотела бы увидеться с дядей.

Сарнибу понимающе опустил голову:
— Илэни… Аруга Иотил окаменел.

— Я знаю. Хотя бы так.

Ближе к полудню они перенеслись в иолитовую башню, где царствовало запустение каменной чумы. Стены обветшали, покрылись слоями пыли, словно войлоком. Древние покои и залы утратили магию, все ковры, столы, декоративные доспехи и разную утварь плотной коркой покрывали следы каменной чумы, она пожирала буквально все. Илэни с опаской ступала между камней, опасаясь задеть эту коросту, словно горячую лаву. Сарнибу же бесстрашно шел прямо. И вот они добрались до тронного зала, где в самом центре застыл небывало точным монументом старец на троне. Казалось, его изваял искуснейший скульптор, передавший каждую морщину, каждый изгиб прядей длинных волос и бороды.

«Талисман все еще вместе с ним… — поразилась Илэни, помня, как беспощадно Нармо грабил живых и мертвых. — Почему же он окаменел?»

Чародейка неуверенно застыла подле трона, не понимая, что чувствует. Она заточила старика в эту обреченную башню, где томилась сама. Это место устойчиво внушало ей отвращение. Она помнила, сколько ступенек в каждой лестнице, сколько шагов от одного конца тронного зала до другого. Слишком долго в полной изоляции она бродила по этим молчаливым комнатам, вслушиваясь только в гомон древних королей, чьи голоса посмертно застряли в линиях мироздания следами гнева. И в этот ад ее бросил Аруга Иотил. Однако с силой, от которой все умирало, наверное, не оставалось иного выбора. Впервые Илэни посмотрела под другим углом на свое вечное горе. И от того опустилась на колени возле трона, приникнув к каменной морщинистой руке лбом, лишь скорбно прошептав:
— Ох, дядя-дядя, сколько мы принесли друг другу боли!

Слеза Илэни упала на каменную породу, она поцеловала старика в лоб. Теперь она смирилась и по-настоящему сожалела. Из-за проявленной однажды жестокости она безумно раскручивала колесо отмщения. И к чему это все привело? Мир стоял на пороге катастрофы, по равнинам носился обезумевший яшмовый льор, а каменная чума забирала последних чародеев. И никогда бы уже не ожили родители Инаи, как и многие семьи других более слабых льоров. Их имена уже стерлись в веках, некому оказывалось их помнить по ее вине.

Так она осталась вновь одна в окаменевшей башне, хотя рядом безмолвно стоял Сарнибу, но он не мешал ее сознательному погружению в недра воспоминаний. Илэни молча рассматривала окаменевшего Аругу, тайно надеясь, что он оживет. Старику немного оставалось, однако вечный каменный сон намного хуже спокойной естественной смерти. Если бы только он сбросил это постылую корку каменной породы! Если бы! Это желание заполнило ожившее сердце чародейки, однако она не верила, что способна на такое чудо после стольких грехов.

Но когда она уже собиралась спускаться со ступенек возвышения, где величаво застыл широкий трон, зал огласился протяжным усталым вздохом. Каменный старец зашевелился на своем месте, сбрасывая пылью следы каменной чумы. Аруга Иотил зашевелился и встрепенулся:
— Илэни… — ее присутствию он не удивился, зато изумился спутнику племянницы. — Сарнибу?!

— Здравствуйте, достопочтимый льор, — изумленно проговорил Сарнибу, Илэни же лишилась дара речи.

— Здравствуй-здравствуй… Долго же я спал что-то, — как ни в чем ни бывало говорил Аруга, задумчиво поглаживая длинную бороду и охая от затекших плеч и ног. Казалось, он даже не помнил, как окаменел. Наверное, это случилось во сне, потому ему чудилось, словно ничего не произошло.

Однако старик жестом подозвал Илэни к себе, она послушно приблизилась. Тогда Аруга изменился в лице, его замутненные немощью глаза обрели ясность, он с благоговением проговорил:
— Илэни… на тебе нет дымчатого топаза. Неужели камень отпустил тебя? Я столько бессонных ночей провел над книгами, чтобы избавить тебя от этого проклятья!

Старик потянулся к племяннице. Илэни не верила… неужели после стольких лет взаимной ненависти он хотел ее обнять? Как в те годы, когда она приходила с мамой к суровому дяде. Из жесткого политика и, что скрывать, хитрого интригана он порой превращался в заботливого родственника, заменившего отца.

— Я не знала… — дрогнул голос Илэни. Аруга Иотил неуверенно обнял ее на несколько минут, он тоже позабыл в заточении этот простой жест.

— Я же вырастил тебя. Разве я мог вот так жестоко вышвырнуть тебя из своей жизни? — дрожал голос Аруги, он впервые стремился хоть как-то оправдаться: — Но твоя магия слишком пугала всех вокруг. Каждый переломный момент истории дымчатые топазы выбирали своего «вестника смерти», который вершил их кровавую волю. А потом сами собой исчезали, словно собирая жатву. И носители их умирали. Я не хотел убивать тебя! Но не нашел ничего лучшего, чем запереть… Ох, простишь ли ты меня когда-нибудь.

Казалось, он безропотно принял свое заточение, потому что всегда стремился искупить то, что совершил со своей племянницей.

— Со временем. Я очень хочу простить! И ты меня прости! — горячо восклицала Илэни.

Когда же первая волна эмоций схлынула, Сарнибу посмел спросить:
— Как вы сохранили талисман? Разве тать-Нармо еще не приходил в вашу башню?

— Приходил. Год или два назад… а, может, две недели… — запнулся Аруга, что-то безуспешно подсчитывая. — Я ему сказал, что умру без талисмана. Стар я уже, очень-очень стар… Может, надо было отдать, чтобы…

— Не надо! — воспротивилась печальным мыслям старика Илэни.

— И как же вы уговорили его?

— Никак, просто сказал, что умру. Он оставил мне талисман, сказал, мол, ему уже не надо, его сила сравнялась с силой Стража Вселенной… все думаю, кто такой этот Страж… — бормотал сбивчиво Аруга, ерзая на троне и потирая колени под тяжелой мантией.

Илэни и Сарнибу понимающе переглянулись. Сумеречный Эльф… Неужели и правда Нармо обрел такую мощь? Оставался ли хоть какой-то шанс остановить его?

— Вам лучше пойти с нами в малахитовую башню, — продолжал Сарнибу.
Аруга недовольно охнул:
— Да куда мне! Если я выйду из башни, то развалюсь. Пожалейте старика. Я пока и сам в состоянии о себе позаботиться.

Его башня непостижимым образом постепенно избавлялась от каменной корки, вновь проступали ковры, тяжелые деревянные столы и скамьи, декоративное оружие на стенах и прочие памятные для старого правителя вещицы. Магия заточения тоже исчезала, превращая твердыню из тюрьмы в жилище.

— Илэни… еще раз прости меня за все, что я с тобой сделал, — на прощание проговорил Аруга. — Сарнибу! Я надеюсь на тебя, теперь моя девочка в надежных руках. Она заслужила новую жизнь. Если дымчатые топазы отпустили «вестника», может, дни Эйлиса еще не сочтены.

— Позволь мне навещать тебя! Часто-часто! — с надеждой проговорила Илэни.

— Как получится. Небось, снова забудешь старика… — со слабым смехом проводил их Аруга, с печальной надеждой глядя вслед.

Казалось, словно что-то непостижимо менялось, происходили невозможные события, сменявшие сонное исчезновение. Если бы только не угроза нападения Нармо…

Однако в малахитовой башне казалось, что никаких бедствий и не обрушивалось на Эйлис. Ее обитатели ни минуты не сидели на месте, небольшое количество ячеда сновало по каким-то загадочным делам. Илэни случайно подслушала воодушевляющий разговор.

— Если бы нас побольше было…

— Да… Льор Сарнибу, благодетель наш, говорил, что превратил бы башню в настоящий город.

— А что такое город? — спрашивал какой-то несмышленый мальчишка.

— Большая деревня.

Однако стоило бывшим подданным Инаи завидеть топазовую чародейку, как ее сторонились. Если бы не Сарнибу, они бы, наверное, вели себя менее сдержанно, выказали бы открыто свою ненависть. Илэни знала, что навечно отмечена клеймом злодейства, и все же этот невеселый факт не велел немедленно умереть. Напротив — жить. Впрочем, растревоженное сердце чародейки искало спокойствия в уединении. Вскоре она нашла тихий уголок в обширной библиотеке малахитового льора. Ее окружили невероятные собрания сочинений прозаиков и поэтов, научные труды, древние свитки. Обнаружилась даже глиняная табличка, вокруг которой ранее оборачивались защитные заклинания. Кто-то чрезмерно старался, чтобы никто не прочитал некую тайну. Последний слой защиты ограничивался надорванным пожелтевшим конвертом с яростной красной подписью: «Творение древних лет, восемь тысяч лет назад, эпоха первых льоров. Автор смутьян и лиходей. Благовоспитанным наследникам не велено читать…». Далее надпись обрывалась, кто-то все же прочитал. «Запрещенная» книга заинтересовала чародейку. Илэни рассматривала не вполне понятные символы, силясь сопоставить их с известными знаками письма.

«Льоры и ячед едины, для магии не нужны талисманы», — гласила первая фраза в примерном переводе на современный язык. Илэни склонила набок голову, благосклонно улыбнулась. Только утром она убедилась в верности слов этого сгинувшего в веках «смутьяна и лиходея», единственного, кто осмелился запечатлеть правду. Ныне же Сарнибу, наверное, осуществил мечту опального просветителя: в его башне не делалось различия между льорами и ячедом. Этажом выше в библиотеке доносился размеренный голос Олугда, он, кажется, учил кого-то читать.

«Да, едины, ты все верно понял, Олугд», — одобрительно кивнула Илэни, представляя, если бы весь Эйлис уподобился в своих порядках малахитовой башне. Если бы только устранить каменную чуму всюду, везде, как это удалось с Аругой. Воспоминания о нем будили тревогу за ближайшего родственника, впрочем, Илэни надеясь навещать его как можно чаще. Вновь сделалось больно и тяжко на сердце.

С этими мыслями она протянула руку к случайной заинтересовавшей книге, чтобы немного отвлечься. И тогда-то выскользнул лист бумаги, притаившийся между страниц. Чародейка подняла его, обнаруживая собственный портрет, краски потускнели, края обуглились. Она долго рассматривала безмятежное гладкое лицо, черты его точно соответствовали действительности, однако взгляд казался незнакомым, чужим. Художник явно идеализировал ее образ, отчего рука дрогнула. Не стоило даже сомневаться, кто автор простенькой акварели. И непостижимым образом он вновь оказался у нее за спиной, Илэни ощущала приближение Сарнибу буквально спиной: от него исходило тепло, на уровне линий мира.

— Я здесь такая молодая, — прошептала она, убирая рисунок вновь в книгу.

— Ты не изменилась, — с нежностью проговорил чародей.

— Изменилась. Все изменилось, — покачала головой Илэни. — Сарнибу… что же ты за человек? Я тебя пытала, а ты меня спас. Вот за это тебя вечно и ненавидели. Не могли понять такого милосердия. — Она утерла выступившие слезы. — Да что же это опять… Столько лет ни слезинки. А теперь на пустом месте.

Она долго задумчиво молчала, отрешенно перебирая страницы тома, вновь вытаскивая портрет. Илэни дивилась, как Сарнибу обнаружил в ней добро, которое она всегда в себе отрицала.

— Я ведь только тебя по-настоящему и любила, — призналась она, подняв глаза.

— Мы можем все исправить! Мы можем быть счастливы вместе! — сбивчиво твердил Сарнибу, протягивая к ней руки. Илэни приникла к нему, пряча смиренно голову на широкой груди. Защищена, успокоена — какие новые странные и бесценные чувства!

— Счастливы… Не знаю. Хотела бы я, но после стольких жертв, — вздыхала она.

Сарнибу обнял ее более решительно, чем обычно. Илэни вздрогнула, нерешительно отвечая на ласку:
— Нам нужно время.

— Да, нам просто нужно время, — согласился чародей. Он улыбнулся, впервые без пронзительной печали, впервые с великой надеждой на будущее. Так они и стояли посреди библиотеки, книга выпала из рук Илэни, портрет подхватил ветер. Иная, не такая молодая и наивная, уже совсем иная она вернулась к тому, кто ждал ее многие годы. К тому, кого она любила по-настоящему с юности. Они слишком устали ждать чего-то, скитаться в лабиринтах разобщенности. Теперь судьба свела их вместе, по-настоящему, и ни за что не сумела бы уже разлучить. Даже смерть не разорвала бы прозрачную сияющую нить, протянувшуюся от души к душе.

Их сладостное оцепенение нарушил невероятный единый возглас сотен голосов. Сарнибу испугался, что началось вторжение, однако выражали они вовсе не ужас, а ликование.

— Малахитовый льорат!

— Каменная чума отступает! — восклицали на разные лады люди.

Сарнибу и Илэни кинулись к широким окнам библиотеки и поразились: бесплодная равнина у подножья стремительно сбрасывала пыль окаменения, пробивались первые ростки. Малахитовый льор пораженно всматривался в панораму.

— Это жизнь! Я чувствую ее!

— Твоя сила возвращается! Твоя настоящая сила! — радуясь, как в детстве, обнимала возлюбленного Илэни.

В малахитовый льорат вернулось внезапно лето, пролился обильный дождь, холод отступал, уходил за дальние горы. Спадала каменная корка с деревьев и животных, продолжали полет упавшие птицы, оживали деревни малахитового чародея, и сама башня еще больше расцветала: в садах запели настоящие птицы, засуетились незаметные насекомые, взметнулись мелкие животные. Но большее великолепие представлял возрожденный льорат: яркие цветы разноцветными каплями озарили обширные луга, набухали на тонких веточках плоды и ягоды, змеились по старым руслам чистые ручьи. Казалось, земля обновляет себя, раскрывается всей полнотой возрождения, сливались воедино сезоны: весна, лето, осень — все желало наверстать годы оцепенения, раскрасить будущее новой красотой.

— Илэни! Это чудо! Мы способны творить чудеса! — буквально кричал от невероятной радости Сарнибу.

— Чудеса! — шептала вскоре упоенно Илэни, позволяя себе улыбнуться. Она гладила в одном из садов олененка на тонких ножках, с трудом заново вспоминая, какова на ощупь шерсть настоящих живых зверей. До этого трогательное создание показалось ей садовой скульптурой, но вот ожило и резвилось среди травы. Кружилась голова от вернувшихся запахов древесного сока и роз.

Илэни не ведала, какой тайной милостью, но это они с Сарнибу, они разбудили ото сна его льорат и башню. Непостижимым образом пропал талисман малахитового льора, Илэни вспоминала, как краем глаза наблюдала зеленоватое свечение, разлившееся вокруг.

«Как жизнь и смерть. Я останусь навечно темной ночью, тайной, луной, а ты будь моим солнцем, светом и теплом! Луна не светит без солнца», — думала Илэни, смотря с невероятной нежностью на Сарнибу. Она впервые не скрывала свои чувства под маской ледяной жестокости, он впервые испытывал радость не только за чье-то счастье, но и за себя, за них. И одновременно за всех подданных.

— Но как мы выстоим против Нармо? — опечалилась Илэни, когда донеслись известия, что остальные льораты по-прежнему укрыты каменным саркофагом. — Он намерен разрушить весь Эйлис.

— Выстоим! Он один, а мы теперь все вместе!

— Ты всегда был идеалистом, — омрачилось лицо Илэни, ее терзали дурные предчувствия. Когда улеглось всеобщее короткое ликование, правитель льората тоже серьезно задумался об опаснейшем враге. Теперь, когда часть Эйлиса расцвела, Нармо мог предпринять, что угодно. Конечно, он стремился в первую очередь захватить Землю, поэтому Сарнибу с двойным усердием принялся готовиться к объединению защитных заклинаний.

Он даже не заметил отсутствие талисмана, Илэни же лишь украдкой улыбалась, восхищаясь навыками малахитового льора. Ее магия иссякла, предназначенная лишь для убийств, потому бывшая чародейка не сумела бы помочь. Сарнибу же обрел силу вместе со своим льоратом, он черпал ее из природы, но не обеднял ее, а напротив — обогащал и культивировал. Она давала ему сил, чтобы найти нужные сплетения для хитрых янтарных щитов. Раджед работал со своей стороны, пораженный известиями о малахитовом льорате. Казалось, всеобщее спасение совсем рядом.

И все же… спустя две недели отчаянных стараний, проведенных то в радости, то в тревоге, ранним утром Олугд влетел в библиотеку. Молодой чародей запыхался и дрожал от нервного озноба. Он возвестил сорванным голосом:
— Нармо напал на янтарную башню! 

Сарнибу на мгновение остолбенел. Он ведь почти завершил заклинания, которые бы «помирили» защиту двух мощнейших башен. Но враг нанес удар раньше.

— Опоздали!..



Сумеречный Эльф

Отредактировано: 10.06.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться