Сны Эйлиса. Часть 2

Размер шрифта: - +

11. Мир живых камней

Янтарная башня застыла печалью, как будто оба ее обитателя хранили страшную тайну. Занималась заря, а двое лежали в темноте комнаты, два силуэта, два человека, замершие без сна, оглушенные тишиной. Они прижались друг к другу с невероятной тоской, словно яркие блики рассвета резали единое целое, словно разделяли навечно. И молчанье двоих говорило громче, чем все слова. Всюду лишь безмолвие налепилось на стены светом сквозь паутину времен, сквозь недомолвки и дурные мысли. Теперь же не существовало никого во всем свете, кроме двух пульсирующих огней в бушующем море мрака.

Их соединила, спаяла скорбь, великий плач за мир. И неужели Эйлис ждал ради спасенья жертву? Раджед не ведал, лишь согревал своим теплом Софию, она же прильнула к нему с безмятежностью обреченного. Или с великой беззаветной надеждой? Во что же верить в этой темноте рассветной?

Сонм предчувствий истязал и истончал все душевные струны. Только бы не жертва, не ее, не с ней… Что если мир того просил? Что если Эйлис звал Софию ради жертвы? Раджед бы не позволил, лучше бы все окаменело. Но это не простила бы София.

И как же тяжело терять друг друга во имя всех!

— Спи… Спи, душа моя, — вздыхал Раджед, гладя по волосам возлюбленную. — Отдохни, ты так устала.

— Не спится, ведь мы оба думаем об одном, об Эйлисе? Ответ так близко, — тихо отзывалась София, измученно пряча голову на груди у Раджеда. Если бы он сумел заслонить ее ото всех печалей, если бы построил хрустальный купол от всех бед и напастей!

— Знания древних королей… Мы так и не нашли подтверждения твоей гипотезы, — вырвалось невольно у чародея. Слишком сухо, слишком отрывисто для этой полуночной глуши. «Гипотеза» — как глупо и неуместно…

Он слышал отголоски песни мира, они залечили смертельную рану Илэни. Но что это значило в масштабах планеты? София едва не погибла, вызвавшись передатчиком. Она скрывала, пыталась утаить, что после действия жемчуга у нее носом идет кровь и кружится голова. Лишь смертельную бледность не скрыли бы никакие румяна.

— Нашли, — твердо отозвалась упрямая избранница. — В библиотеке Сарнибу осталась книга жемчужных льоров. Последняя! Они пытались вернуть магию своим подданным, раздать всем чуть-чуть поровну. Но за это их и уничтожили, стерли целый материк, который затонул в Жемчужном море, как наша Атлантида. Сарнибу достал мне книгу, из которой я семь лет назад случайно сделала заметки. Мы тогда совсем другое искали, — она запнулась, — но сама судьба потребовала, чтобы мы нашли это.

Тени рассвета путались в складках штор, казалось, солнце покрыто черными пятнами. Эйлис отнимал Софию, Раджед прижимал ее к себе. Нет-нет, любовь — не жертва, не боль, не вечное страдание. Но и не присвоение… ее выбор, ее непоколебимость отзывались в сердце ревом мечущегося зверя. Она твердила о книгах и благе для всех, но забывала о себе.

— И что же все это значит? — спрашивал Раджед недовольно.

— Кажется, уже ничего… — вздыхала София. — В книгах нет ни единой записи о каменной чуме, никто не предрекал ее появления.

Тайна происхождения льоров и правда не подсказала верного решения, как расколдовать Эйлис, лишь усугубила сомнения в собственных силах. Песня, линии мира — мало знаний для того, что они замыслили. Возможно, разгадка великой мистификации истории обнаружилась лишь затем, чтобы посмеяться над мнимым величием королей. Напоследок, перед окончательным окаменением. Эйлис ныне воспринимался как живое существо с разумом и волей, и оно злопамятно мстило мелким букашкам, заселившим его огромное тело. Словно человек, который наращивает броню по мере причиняемой боли.

— Ничего… В книгах ничего, — эхом повторил Раджед. — Я искал ответы многие годы.

— Одной слепой верой самоцветы не вернуть в недра… — вскинулась София, словно пронзенная стрелой лань, но через мгновение застыла среди перепутанных простыней и одеял, закрыв лицо руками. — У нас так мало времени!

Раджед оцепенел, но вскоре схватил Софию за плечи и с излишней напористостью встряхнул несколько раз:
— «У нас»? «Времени»?

Но София только взирала на него невыразимо печальными широко раскрытыми глазами, а потом попыталась улыбнуться, отчего стало еще более жутко. Раджед едва справлялся с волнами озноба, которые выкачивали последние силы. Он аккуратно опустил Софию на подушки, словно она рассыпалась бы от любого неосторожного движения.

— И все-таки, ты что-то скрываешь, — продолжил спокойно он. — Почему ты пришла? Так внезапно… Ведь семь лет прошло. И вот ты пришла. Почему так стремительно?

— Так сердце подсказало.

— Нет, ты не умеешь лгать, я слышу…

София безмолвствовала, приникая к его губам своими, горячими и сухими, как при болезни. И долгий поцелуй еще больше выдавал ее ложь. За что же так? За что? София будто бы прощалась, стремясь запечатлеть в памяти последние минуты счастья и теплоты.

День прошел незаметно, словно в туманном дыму. Раджед работал над заклинаниями башни, чтобы соединить магию малахитов, цаворитов и янтаря. София вызывалась несколько раз помочь, вновь стать передатчиком, однако чародей решительно запрещал ей. Он ссылался на то, что и сам справится, ведь речь шла об изведанной магии. Льорам уже доводилось сражаться вместе, значит, объединить щиты башен тоже не составило бы труда. Только на деле все оказалось не так просто, потому что магия твердынь за многие века запомнила священное правило узурпаторов: «сосед твой — враг твой». И переубедить ворох хитроумных сплетений оказалось сложнейшей задачей.

Раджед многие часы без отдыха перебирал то защитные линии, то внезапно призывал жестом из библиотеки нужную книгу. С каждой неудачей льором овладевал все больший азарт, он замечал недюжинные усилия и со стороны Сарнибу, не желая хоть в чем-то уступить малахитовому чародею.

София все это время старательно делала вид, словно не вникает, однако неизбежно оказывалась где-то рядом: то подносила вазу с яблоками утомленному чародею, чтобы кислый сок зелено-красных плодов утолил его жажду, то будто бы случайно искала книги на том же стеллаже, что и Раджед.

Но к концу дня работа едва ли сдвинулась с мертвой точки. А где-то по равнинам Эйлиса в облаке черной пыли носился Нармо. Рассказывали, будто он меняет очертания гор и поворачивает вспять русла пересохших рек, обращает камни в ветер, а воду в металл. Лишь неподвластным ему оказалось чудо исцеления от каменной чумы, сила всех украденных самоцветов не пролилась на мертвую землю дождем освобождения от оков пустой серой породы. Он разрушал, без смысла, без цели, пробовал свою магию, испытывал мощь, готовясь к сокрушительному удару, чтобы прорваться на Землю. Все сходилось на янтарной башне.

«Уничтожить портал, как тогда. Отправить Софию на Землю, хоть добровольно, хоть обманом. Но магия портала теперь связана с нами обоими, я вижу эти нити. София открыла его со стороны своего мира, теперь я не полноправный властелин этих перемещений. Уничтожить можно только с двух сторон. Как же упросить ее принести меня в жертву, не себя, а меня? Ничего… ничего, я просто застыну каменной статуей… так бывает… бывает, — но от одной мысли по спине полз холод, а горло перехватывали неуместные судороги. — Сумеречный! Где или что тебя носит в такой момент?» — мучительно размышлял Раджед, выбиваясь из сил, томясь ожиданием атаки. Да еще София представала зыбкой горлицей в лютую бурю, ее словно истязало что-то изнутри. Этот ужасный камень — жемчуг. Или что-то иное… избранная Эйлисом для жертвы? А на что тогда Страж Вселенной? Вновь дружба с Эльфом окрашивалась в негативные тона его загадочного молчания.

День канул в бесполезные попытки соединить магию башен и вновь завершался в библиотеке. Стоило, наверное, окончательно переехать в нее, уже не привлекали ни шелковые обои, ни картины в золотых рамах. Нажитая за сотни лет роскошь тяготила злым роком. Льоры слишком любили богатства, слишком алкали безраздельной власти. Желание вещей уничтожило в них дух человека.

«Я бы сжег эту башню, отдал бы все самоцветы, все эти вещи, лишь бы прекратить все это!» — думал Раджед, делая вид, словно читает очередной фолиант. Однако он уже убедился: они на пороге чего-то нового, еще не коснувшегося страниц ни единой книги. За день он слишком устал, выдохся от неопределенной магической работы и измучился от недобрых предчувствий, почти беспричинных страхов. Чрезмерно много навалилось на него: судьба Земли, сотрудничество с малахитовой башней, невозможное исцеление Эйлиса, грядущая в любой миг атака Нармо, чьи силы превосходили мощь всех льоров, а главное — София, которая украдкой старательно улыбалась, но таяла оплавленной свечой.

Она сидела на черных бархатных коврах в нише подоконника. Большое окно открывало вид с высоты на пустошь. Облаченная в атласное платье со струящимся синим океаном складок, с убранными в две серебряные полусферы-сетки русыми волосами, сияющими, но отчего-то грустными глазами, она казалась невероятно прекрасной, роскошной женщиной.

Вот только в ее взгляде и манерах не осталось той детской наивности, тех черт любопытного и настороженного, хоть и отважного, котенка. Она смотрела совсем по-взрослому. Что такое взросление? Детство исчезает, когда понимаешь, что не умеешь чего-то не потому что еще мал, а лишь потому что еще не обучен этому. И на тебя уже налагаются определенные табу, они касаются и поведения, и одежды, и хода мыслей.

Она стала совсем взрослой, хотя казалось, что в шестнадцать лет бутончик-девушка уже почти полностью раскрылась, но теперь… Роза сияла, бутон исчез, только недавно, но уже почти бесследно. Она выглядела серьезной и уравновешенной, спокойной, вот только невероятно грустной.

Он любовался ею… Но что-то больно резало его сердце, ее тайна.

— Пожалуйста, расскажи! Так невозможно! — наконец выдохнул Раджед, вырывая случайную фразу из собственного потока тяжелых мыслей. Неопределенность — вот, что он ненавидел больше всего.

София отвела взгляд, долго молчала, затем она подняла глаза, отложила книгу и застыла так на долгие минуты. Руки ее то машинально перебирали страницы, то замирали полным оцепенением. Она уже выдала себя, оставалось лишь подтвердить самые страшные предположения. Сердце чародея заходилось от бури неразборчивых чувств. Он вновь проклинал этот ужасный отвратительный мир, его родной Эйлис, который способен только отбирать.

— Радж… Милый… — она долго молчала, а потом измученно слабо улыбнулась, едва не плача: — Я скоро умру…

Она виновато опустила голову, закусывая губы, словно стыдясь этих слов.

— Не стоило говорить, не стоило. Дурной я человек, — шептала она, закрывая дрожащими руками лицо. Похоже, это спокойное короткое признание шокировало ее так же, как и Раджеда. Он кинулся к подоконнику, склоняясь над Софией.

— Нет! Этого не случится! — Лицо его выразило решимость, он воскликнул: — Почему же ты раньше не сказала?

— Я не хотела говорить тебе.

— Мне ты должна была сказать в первую очередь. Моя магия исцеляет все… В этом и есть сила льоров.

Раджед еще тешил себя надеждой, что это какой-то недуг с Земли, а они-то накануне вернули с того света Илэни, что не сумел бы никто из ячеда. В том и сила льоров. В то мгновение Раджед отдал бы последние силы Эйлиса ради нее, ради его Софии. А дальше — пусть хоть все окаменеет.

— Неужели все-все? Никто не знает, что это… — словно впадая в транс, проговорила задумчиво возлюбленная, раскачиваясь из стороны в сторону. Тяжелый черный бархат траурным завыванием неуловимо поскрипывал в такт ее движениям.

Раджед же после минутного замешательства выхватил самоцветы исцеления и фамильный талисман. Усталость напряженного дня словно растворилась. Он вспоминал, как усмирял не раз тьму Сумеречного Эльфа, на то они и льоры, сильнейшие чародеи, которые ради своей магии выпили, как пауки, родной мир. Но, может, если бы удалось исцелить Софию, то и Эйлис бы простил их? Вряд ли, слишком просто, слишком наивно верить, что разоренный мир помилует после спасения одной или двух жизней. И все же Раджед не думал ни о чем, не оценивал.

София безмолвствовала, покорно позволяя опробовать на себе всевозможные заклинания исцеления. Однако обреченный покой в ее кротком взгляде словно доказывал тщетность всех попыток. И впервые чародей осознал, что все это время она глядела как будто не на мир вокруг, а внутрь своей души или за грань мироздания.

«Сумеречный! Это ведь ты сказал ей, что она обязана умереть! И она согласилась! Ненавижу тебя, ненавижу! Если бы ты не сказал, она бы не открыла портал! Если бы ты еще семь лет назад отнял у нее жемчуг и стер воспоминания, то мы бы сейчас сами разбирались! Да, заведомо обреченные на провал, но зачем ты впутал во все это несчастную девочку?! И когда? Это ведь был ты, а не Эйлис?» — негодовал яростно Раджед. Руки его дрожали от напряжения, он искал то линии мира, то пробовал традиционную магию, то свои комбинации, которые спасали его не раз в битве. Поминутно он интересовался, как себя чувствует София, не сделал ли он ей чем-то хуже. Но она только отрицательно качала головой, всхлипывая временами без слез.

— Я не хотела говорить… — повторяла она, обвиняя себя за это показавшееся ей слишком театральным признание. Но разве надлежало ей одной нести столь тяжкий груз после всего, что они пережили вдвоем?

Раджед внимательно изучал линии мира, переплетение сияющих нитей, мерцающие соцветия, недоступные рычаги. И все они вскоре соткались вокруг Софии в плотный кокон. Магия жемчуга? Слишком просто! Вокруг нее концентрировалась энергия, предназначенная для чего-то другого. Но разве так бывает у умирающих? Линии сложились вокруг Софии, словно укутывая ее гигантскими крыльями. Раджед попытался дотронуться до них, но его магия показалась слабой. Что-то ждало своего часа и, кажется, вместе с ним настал бы последний миг Софии.

«Такая же тайна, как и причина угасания Эйлиса! Проклятье, как же так? Как? Я едва обрел ее и снова… обречен потерять уже навечно!» — все больше отчаивался Раджед, когда ночь вступала в свои права, заползая холодными тенями между шкафов с томами книг.

София же плыла в этой мнимой темноте, расцвеченная синим мерцанием неразгаданных линий мира. Она и не подозревала, что узрел чародей. Ведь так же умирала его мать, казалось, без причин. Следы такой же магии, вернее, чего-то неизведанного. Она все твердила о душе Эйлиса, которая исцелила бы их всех. И Раджед вспомнил, что тогда, в детстве, он тоже видел линии мира без усилий и труда. А потом разучился, когда пролил первую кровь.

Неужели теперь все талисманы не имели никакой ценности, потому что все решалось на более высоком уровне? Чародей опустил руки, небрежно держа двумя пальцами фамильную реликвию, словно дешевую безделушку. Лицо его исказилось печатью растерянности и ужаса.

— Нет… Не правда.

Он привалился к противоположному концу подоконника, мотая в прострации головой. София только ответила мягким голосом:
— Да.

— Нет… Почему… Ты не умрешь!

— Эйлису нужны не войны и жертвы, ему нужна любовь. Я связала себя с Эйлисом, когда полюбила этот мир, полюбила тебя, Раджед. И я умираю, потому что умирает Эйлис, — отчетливым приказом действовать огласил библиотеку тихий голос. Вновь ее безумные теории, которые в последнее время все чаще находили подтверждение.

— Тогда я обязан спасти его. И тебя. Есть одно очень сильное колдовство.

«Но ему нужна жертва? Нет, я не пойду на это. Только не ценой твоей жизни», — молча проговорила София, лишь испуганно воззрившись на Раджеда. В широко открытых озерах ее глаз льор отчетливо рассмотрел свое отражение, так же безмолвно, но непреклонно отвечая:
«Я умру за тебя!»

— Умереть просто. Лучше живи ради меня. За меня… — словно прочитав его мысли, проговорила София.

Он заключил ее в долгие объятия, как при расставании, как перед тяжелой битвой. Сокровище оказывалось еще более хрупким, ускользающим, руки его снова дрожали. Она гладила его волосы, зарывалась лицом в камзол на плече и с закрытыми глазами шептала:
— Пожалуйста, постарайся не думать об этом… Я так хочу провести это время с тобой, только с тобой. Слышать, как бьется твое сердце. Ощущать тебя, словно пульс этого мира.

«Как больно… Слезы жгут глаза. Но нет, по живым не плачут! Она не умрет! Клянусь! Говорю! Кричу! Она не умрет!» — выло его сердце. Казалось, и камень должен разрыдаться от этого горя. Да, так и есть: мир немо плачущих живых камней.

— Эйлис не умрет, — решительно проговорил чародей. Он больше не проклинал свою родину, больше не испытывал ненависти; он разделял всеобщую молчаливую скорбь. Но разве от этого легче?

С того дня Раджед принялся искать средство, чтобы исцелить Софию, вернуть ее на Землю, разорвать связь с Эйлисом, самоцветом или линиями мира. Не удавалось доподлинно установить, что все-таки случилось, как она связала себя с чуждым ей миром. Только из-за сострадания к нему протянулась ли нить?

Раджед не ведал, и каждый миг его все больше окутывал страх, не за себя, а за Софию и остальных льоров, ведь чтобы отразить сокрушительный удар Нармо, не хватило бы мощи даже с силой малахитовой башни. От мрачных мыслей чародей не замечал, как на его руке разрастаются каменные чешуйки, ползут в обе стороны от предплечья, почти незаметно, как узор от мелкой сетки. Зато София проницательно отмечала малейшие изменения. И пока ее избранник трудился над созданием щита, она судорожно искала способы отвести от него каменную чуму.

— Поспи, что же ты делаешь! — уже со строгой настойчивостью приказывал ей Раджед, когда заставал ее посреди ночи неизменно в стенах библиотеки.

— Все хорошо, все в порядке. Я почти нашла, почти добралась до ответа… — твердила неуклонно София, но все отчетливее проступала ее бледность.

Казалось, ее похищают лучи далекой луны, обращают в призрака. Они оба измучились от безответности книг. Чудеса не происходили сразу и со всеми, после исцеления Илэни не вернулась песня мира, чтобы окутать и утешить весь Эйлис. София угасала от боли мира, Раджед каменел. Тщетно, все тщетно — они не ведали, как спасти друг друга. От того временами откладывали книги и, сиротливо прижавшись друг к другу, с глубочайшей грустью радовались короткому времени, отведенному для их зыбкого счастья.

— Отдохни.

— Спать не хочется, совсем, — отвечала отрывисто София, кутаясь в ажурную белую шаль, которая напоминала хрупкие крылья лебедя или тонкую вязь паутинки, украшенной утренней росой. От этого чудилось, словно возлюбленная еще более эфемерна.

Раджед подхватил ее на руки и перенес на софу, сел рядом, обнимая озябшую избранницу. Сумел бы он хоть кого-то теперь согреть? Камень с живым пылающим сердцем, словно Огира, которого он своей рукой обрек на вечные страдания. Все возвращалось возмездием, равной ценой.

— Расскажи мне что-нибудь… Об Эйлисе, — проговорила София, словно прося убаюкать себя. После страшного признания ее покинул спокойный сон, словно до того она сама не до конца верила, а когда облекла в слова, то не выдержала страшной доли.

— Хорошо, — не возражал Раджед, указывая за перекрестье рамы. — Видишь нашу луну? Светит таким же ясным белым сиянием, как ваша.

— Она похожа на жемчужину.

— Давным-давно, существовала у ячеда легенда о луне и солнце Эйлиса, — начал отвлеченно Раджед, хотя не привык рассказывать сказки на ночь. — Словно жили когда-то в незапамятные времена воин Сурадж и красавица Мотии. Мотии всегда ассоциировалась с жемчугом. Сурадж с янтарем… — Раджед запнулся, поразившись случайно открывшейся аналогии. — Они любили друг друга, но им пришлось навечно расстаться, чтобы мир продолжил существовать. С тех пор Мотии управляет приливами и отливами, а Сурадж дарит тепло, что поддерживает жизнь. Но они никогда не встречаются, лишь смотрят друг на друга издалека. Мотии хранит ночами свет Сураджа, чтобы оберегать людей даже в то время, пока ее избранник по другую сторону мира.

— Какая же беда обрушилась на Эйлис, если им пришлось расстаться?

— Миф утерян в культуре льоров, не знаю. У нас все остальные мифы — это сказания о легендарных королях, скучные и жестокие биографии, — Раджед извиняющееся замолчал.

София устало прикрыла глаза и вскоре непроизвольно провалилась в сон. Раджед аккуратно перенес ее в спальню и затворил за собой дверь.

Смутные подозрения мешали ему хоть немного отдохнуть, магия позволяла продержаться дольше, чем человеку. К тому же в башне творилось что-то не совсем обычное, будто предвещало чье-то вторжение: то портьеры колыхались без сквозняка, то привычные картины меняли свое положение без разрешения хозяина, то на светлом паркете возникали следы босых мокрых ног. Кто-то наблюдал и оставлял маячки своего присутствия. Но кто? Враг или друг? А если и друг, то другом ли он явился бы?

Раджед стремительной незаметной поступью воина предусмотрительно прошел по всем обитаемым покоям и залам, но никого не обнаружил, спрятал когти и поднялся на самую вершину башни. Нет-нет, Нармо бы не стал прибегать к таким дешевым проделкам. Лишь тот, кто давным-давно пришел к нему другом. На самой вершине башни…

Да, там все началось, там когда-то они стояли возле парапета с Сумеречным Эльфом, взирая на каменную равнину. Пейзаж не изменился, лишь зачарованные розы разрослись густыми алыми кущами. Они оплетали скамьи, стелились неухоженными дикими стеблями вдоль фигурной плитки дорожек. Казалось, сад болезненно праздновал свое грядущее окаменение, демонстрируя все соки и краски жизни, словно грянувший всеми инструментами оркестр. Только вместо мелодии получался неопрятный рев. Розы забирали воздух, разнося сладковатый аромат в ночи, царапали и кололи кожу случайными шипами. Они бунтовали против неизбежного рока, словно обвиняя хозяина в таком исходе. Но что мог сделать Раджед?

Он даже не ведал, как отвести незаслуженную участь от Софии. Розы молчали, лишь кружились бесполезным хороводом белых лепестков. Отчего же только белых? На этот раз прямо из него соткались очертания человека. Или же черный ворон давно сидел на парапете, слившись угольным штрихом с непроглядной темнотой?

Сумеречный Эльф задумчиво счищал лепестки с черной толстовки, прячась в глубине капюшона. Он не приветствовал чародея, ведь любые слова прозвучали бы нелепо и неуместно. Еще недавно Раджед желал как угодно отблагодарить друга за семь лет запечатанного портала, в течение которых одержимый гордыней льор смирил свою ярость и, кажется, впервые взглянул на себя со стороны. Казалось, Сумеречный неуловимыми шажками приближал подлинное счастье друга, но все обернулось жестокой уловкой, холодным расчетом существа, неспособного на человеческую теплоту.

— Исцели ее… — сквозь зубы проскрежетал Раджед, низко опустив голову. — Я знаю, что ты можешь! Ты же один из тринадцати.

— Не имею права, — ответил Сумеречный, словно они уже долгое время вели разговор. — Отныне я вижу и ее, и твою судьбу до конца, так что не имею права вмешиваться.

— Что значит, ты не имеешь права? — Раджед поперхнулся гневом, когти непроизвольно высветились пятью яркими лезвиями.

— Это значит: если я снова вмешаюсь, мир сместится с оси, неизвестно, к каким последствиям это приведет. Скорее всего, к новой катастрофе, — отчеканил Эльф, точно происходящее никак его не касалось.

— Значит, вот как. Значит, вот какой ты друг, — спокойно начал Раджед, но с каждым словом голос его наливался оттенками ярости, как крепчавший ураганный ветер: — Ну что же, «друг», расскажешь, скольких ты принес в жертву? Сколько невинных душ отдал ради исправления твоих ошибок в разных мирах? Сотни? Тысячи? Миллионы?

Сумеречный молчал, долго и мучительно, а потом по щеке его скатилась слеза, темно-алая, как лепестки умирающих роз. Руки Стража дрожали, но он упрямо подавлял в себе человечность.

— Некоторые миры я вообще не смог спасти, — глухо проговорил он. — Но ни один из них не погиб только по моей вине.

В виновато расширенных глазах Эльфа пульсировало сожаление, замешанное на бездействии. Он без объяснений указал на дерево у подножья башни, направил на него свою силу и легко освободил от каменной чумы — и тот час в саду на вершине с безмолвным возгласом, впитанным ветром, застыли несколько крупных кустов роз. Одно спасенное дерево повлекло гибель четверти сада. И на уровне линий мира порвались тонкие неуловимые струны, словно отмершие волокна оболочки.

Сумеречный уставился на друга, губы Стража спеклись от молчания и скорбно кривились от демонстрации такой огромной и бесполезной силы.

— Все ложь и оправдания, — ответил неуклонно чародей. Нет-нет! Здесь речь шла не о чуме, а о Софии, о том, как с ней остались жемчуг и память и об Эйлисе.

Раджед нервно смерил шагами расстояние от парапета до полуразрушенной каменной скамьи и обратно. Он накрепко скрестил руки, чтобы наружу не рвались когти: все равно они бы ни причинили никакого вреда Стражу.

Неужели Нармо стал теперь таким же неуязвимым? Говорить о неизбежном нападении яшмового чародея с Сумеречным ничуть не хотелось. Это существо вновь оставило бы себя в стороне, настаивая на каких-то неизвестных правилах. Кто их установил? Для кого и зачем? Некое проклятье тринадцати избранных, некая сила, переданная для спасения всей Вселенной. Бесполезная.

— Нельзя делать счастливыми всех и сразу без их воли и участия — в этом и было наше проклятье, потому что мы хотели, — словно прочитав противоречивые мысли, ответил Сумеречный. — В последнее оправдание скажу: за каждый мир я бьюсь до конца. Но кратчайший путь не всегда верный.

— Снова слова… слова… — Раджед саркастично усмехнулся, но вместо смеха вышел лающий свист. — Ты кого-нибудь любил? Говорил о некой Элинор с Земли… Ее бы ты тоже принес в жертву, как мою Софию?

Эльф обернулся, снимая капюшон, из-под которого слетело еще несколько белых лепестков. Но ничего не ответил, канул призраком лунного света.

Раджед же долго взирал на холодную Мотии, обозначившуюся на черном небе тонким серпом. Он не желал навечно потерять Софию, разлучиться с ней так же, как герои утерянного мифа. От какого бедствия они спасали тогда Эйлис? Может, тоже от каменной чумы? Два человека, принесших свое счастье в жертву ради спасения мира. Их именами назвали солнце и луну, чтобы хоть кто-то помнил. Если бы что-то ведать наверняка. Страж Вселенной лишь больше прежнего растревожил сомнения и страшные домыслы.

— Если нет иного пути. Если мнимые друзья отказываются помочь. Да, есть опасное средство, но я не боюсь… Я отдам свою жизнь ей… Она будет жить. Так я смогу искупить мою вину. Может быть. Но не ради этого. Она будет жить. Будет — любой ценой, ценой моей жизни, — лихорадочно твердил Раджед, сжимая длинные пальцы на перилах парапета.

Опрометью он кинулся в библиотеку, отвлекаясь от всех фолиантов, что изучал днем. Он отворил потайную дверцу за одним из шкафов, доставая ветхий манускрипт, изъеденный временем. Папирусный свиток, изрытый потертостями и губительными прикосновениями огня, не рассыпался только благодаря магии, обволакивавшей его прочным футляром. Многие века никто не доставал его, однако каждый хозяин башни знал о второй величайшей реликвии рода янтарных чародеев.

«Легенда о Мотии и Сурадже… Вот откуда дошел ее обрывок, ее другой вариант. Они связали свои души, поэтому луна не существует без солнца», — улыбнулся наивной памяти народа чародей.

В далекие времена в Эйлисе все же жила великая любовь, которая позволяла льорами умирать в один день с их избранницами, если они не мыслили существования в одиночестве. Ради этого изобрели величайшее заклинание, требовавшее управление линиями мира. Раньше мало кому доводилось добираться до них. Наследники древних королей не обладали достаточной силой, лишь в сотый раз доказывая правоту Софии о происхождении льоров. Не врожденная магия давала им право повелевать судьбами, лишь занятое предками место. Раньше чародеи добирались до рычагов мироздания, вновь ради одних себя… Но после отказа Сумеречного наставал именно такой случай.

Раджед со свитком в руках приблизился к спящей Софии. Она сжалась под одеялом, укутанная все той же шалью-паутинкой, как бабочка в коконе. Чародей ласково улыбался возлюбленной, твердя себе и словно передавая ей мысли: «Все будет хорошо. Теперь все будет хорошо. Мы будем вместе, навсегда. Как Мотии и Сурадж».

Линии мира высветились танцем бесконечных смыслов, отозвались искрами. Сначала они не поддались. Раджед опасался, что заплутает в ворохе кодов и значений. Он переходил от управления материальными предметами к чему-то большему, почти непостижимому. Он связывал две души воедино, две судьбы, две жизненные силы, два отведенных срока.

Возможно, вторгался в сферы запрещенного, но не был скован великими знаниями последствий. Разве преступление спасти чью-то жизнь? Особенно, если речь о самом дорогом во всем мире человеке.

— Ну что ж… Друг. Если ты не желаешь помочь… Я сделал все сам. Я связал наши жизни, — вскоре выдохнул Раджед, возвращая свиток на прежнее место. Он помнил легкое покалывания под пальцами и едва ощутимое жжение в груди, словно что-то вынимали из нее. Но становилось почему-то легче и спокойнее, словно исчез тяжелый камень, лежащий на сердце.

— Ты уничтожил свое бессмертие, — раздался мрачный голос за спиной. — Теперь твой срок — не длиннее человеческого.

По небу плыли рваными клоками темные тучи, над краем горизонта кровоточащей раной высвечивалась полоса рассвета. Страж Вселенной вернулся в самый глухой час ночи. И все же даже в окутывавшей башню внешней тьме что-то светилось в сердце чародея переливами настоящего самоцвета.

— Я умру вместе с ней, если не удастся продлить ее жизнь. Я отдаю ей свое бессмертие, — спокойно отозвался Раджед, не замечая, что улыбается. Так же, как София в библиотеке, когда сообщила ужасную правду. Улыбаться на пороге гибели, уходить вдвоем в иное бытие, навечно связанные незримой нитью — не это ли вечное счастье? В лучшем ли мире, в ином перерождении, но они бы уже навечно остались вместе.

— А ведь она просила жить за нее, — отвлек Сумеречный. Его профиль угольным силуэтом вырисовывался на кобальтовом фоне окна, распятого рамой.

— Без нее — это не жизнь. Но я спасу Эйлис. Обязан! Поможешь ты или нет, но я спасу свой мир и Софию.

Раджед обезоруживающе улыбался, Сумеречный смиренно кивнул, словно именно такого ответа и ожидал. Он подошел к чародею и молча оставил на раскрытой ладони друга крупный лепесток белой розы. Затем отошел, умоляюще сложив ладони, но не объяснил своих странных жестов и вновь канул в неизвестность осенним туманом. Непостижимая игра Стража не заканчивалась, он не предавал. Не хотелось верить, что лучший друг приносил их в жертву ради спасения мира.

— Я буду бороться! — твердил уверенно Раджед, и собственный голос эхом сотни раз повторился в голове, пока первые лучи рассвета не коснулись зубцов далекой гряды.

Тогда пробудилась София, вышла, пошатываясь, зябко укрываясь шалью-паутинкой. «Домой тебе надо, домой… Но как, если ты связала себя с Эйлисом?» — сокрушался Раджед, безмолвно приближаясь к ней. Наступал еще один день, еще энное количество часов в ожидании атаки. Неопределенность подтачивала нервы, словно гигантский змей, что разрушает колонны, поддерживающие мироздание.

София стояла, прислонившись к дверному косяку. Волосы ее разметались по плечам и не совсем аккуратно колыхались смятые складки платья.
Казалось, после короткого забытья лицо ее лишь больше осунулось, двумя сапфирами мерцали на нем увеличившиеся глаза в окантовке темных кругов под ними. Наверное, Раджед выглядел не лучше, потому что София невесело хмурилась, рассматривая его. Они молчали, гулкую тишину только резало их дыхание. Они не знали, о чем говорить. Временами ими овладевало воодушевление, надежда на лучшее, вера в невероятные преображения. А порой вязкой смолой застывала взаимная апатия обреченности.

— Я видела сон… — глухо начала София, словно говорила сама с собой. — Про Огиру и Юмги. Юмги звала меня, просила выпустить… Огира плакал о дочери. И я уверена, что это не сон, — она резко впилась осуждающим взглядом в чародея: — Ты ведь знал, что все они… люди!

— Знал и знаю, — попятился Раджед, но тут же отразил нежданную атаку: — А вот им знать не обязательно. Об этом знает только гильдия чародеев, льоры. От знания им легче не станет.

— Они все окаменели от ваших войн, из-за льоров, — неопределенно дернула руками София, растирая виски и сутулясь. Она подошла к окну, схватившись за подоконник, прислонившись лбом к ледяному стеклу. Кажется, от этого ей стало легче: дыхание выровнялось, плечи расправились.

— Да, именно так. Хотя никто не отличался мирным нравом, не идеализируй их… — бормотал скороговоркой Раджед, но вскоре осознавал тщетность оправданий: — И все же ответственность лежала на нас.

София едва уловимо кивнула, она рассматривала каменную равнину за окном. Там расстилались до самого горизонта причудливые нагромождения серой породы, которая неумело повторяла очертания деревьев, неотесанно уродовала тонкие стебли цветов и облик животных. Лишь булыжникам и валунам разной масти посчастливилось сохранить свой первоначальный облик. Неживому ведь не умирать.

***
Малахитовый льорат наполнился новой жизнью, зацвели сады и в лесах зашелестела молодая листва. Лишь одна живая статуя покоилась в прежней тишине, неподвижная и немая. А ведь когда-то ее ничто не могло удержать на месте, но тому минуло уже две сотни лет.

Олугд в тяжелой тоске бродил потерянной тенью среди садов Сарнибу, в которых резвились кролики, карликовые олени, порхали беззаботные птицы. В воздухе разливался забытый аромат весны, настоящей, а не тепличной, поддерживаемой лишь магией. Все разливалось красками обновления, опрокидывало границы унылых стен. В садах набухали розовато-белые бутоны фруктовых деревьев, как в тот далекий день, когда юный наследник цирконовых льоров повстречал непоколебимую дочку предводителя восстания.

Тогда ее прозвали Юмги Каменной за несгибаемость, теперь же, вот уже двести лет, она носила скорбное имя Юмги Окаменевшая, и ржавчиной покрылись ее верный меч и доспехи.

Олугд сетовал на странные совпадения судьбы: как так вышло, что целый льорат избавился от напасти, а его Юмги осталась в заточении? За какие грехи? С какой целью? Чародей опасался, что уже слишком поздно и под каменным панцирем не осталось живого человека. Но за долгие дни одиночества в башне он сросся сердцами со своей статуей, понимал ее без слов, чувствовал ее печаль. Лишь выражение лица у нее не менялось, не возвращался прищур гордой орлицы, которая не боится бросать вызов льору.

«…отец скоро вернется, и мы снова пойдем на башню», — вспоминались ее уверенные слова, и с течением времени все их короткие дерзкие диалоги выкристаллизовались в мозгу болезненной бесценной памятью. А ведь где-то в цирконовой башне остались верные подруги и соратницы воительницы. Что с ними? Живы ли?

Олугд ощутил себя виноватым: после окаменения возлюбленной он создал себе идеал, идола в прямом и переносном смысле. И напрочь забыл о словах отца, что башня должна служить приютом каждому нуждающемуся. Значит, он превратился в такого же сумасшедшего прожигателя жизни, как и прочие льоры-агрессоры. Кто-то тратит отведенное земное время на пирах и в неге ласк доступных женщин, кто-то засушивает свою душу над книгами. Но какой толк от знаний, если они не отзываются желанием помочь кому-то? Мир бесконечен своими тайнами, но без людей некому и не для кого их постигать. Олугд же искал в книгах с одержимостью безумца способ оживить одну лишь Юмги.

«Мне не нужны твои подарки, принц. Мой главный подарок — это свобода простых людей от гнета льоров», — доносился отчетливый голос из прошлого. Олугд даже вскочил с каменной скамьи в саду, нервозно обернулся, взметнув серебряные полы туники. Он все еще надеялся, что чудо исцеления от каменной чумы дошло и до Юмги.

Но к концу третьего дня всеобщего ликования и одновременно напряженной работы, чародей осознал, что мироздание поставило его и только его перед неким сложнейшим испытанием. Предстояло что-то переосмыслить, притом как можно скорее. Они ведь все при исцелении Илэни уловили что-то невероятное, внеземное, словно мудрость исконных начал открыла тайну всеединства. Но оно ускользнуло из сознания в тот раз, потому что Олугд кинулся за Инаи.

Чародей снов бродил насупленный, как снеговик весной, однако вряд ли таил на кого-то зло. Скорее — оправданную детскую обиду. «И это все? Ведьма, которая убила моих родителей, не получила никакого наказания?» — твердил он, оставаясь с Олугдом вдвоем. Тогда Инаи не стеснялся гневных слез, не боялся предъявлять претензии, потому что Сарнибу не услышал бы. Он слишком долго ждал возвращение своей возлюбленной, настоящей, а не той, укрытой топазами. Олугд понимал в той или иной мере обоих. Потерю Инаи уже никто не искупил бы, но и Сарнибу не лгал, когда доказывал, что топазовая чародейка без талисмана невероятно изменится. У Илэни топазы, у Юмги каменный саркофаг, однако гордая воительница не поднимала оружие для напрасного кровопролития.

«Юмги, а какая ты на самом деле?» — впервые спрашивал Олугд, приближаясь к статуе. Все эти годы он любил созданный им образ, но ведь они так и не успели по-настоящему узнать друг друга. Тогда, давным-давно, Олугд вовсе не намеревался помогать в восстании против льоров. Теперь, когда они все узнали горькую правду о происхождении знатных фамилий, каждый из уцелевших первым двинулся бы против старых жестоких порядков.

Трусы! Какими же они все оказались трусами! Не позволяли ячеду развиваться даже без магии, намеренно отупляли его, не раскрывали секреты лечений многих болезней, скрывались от них в башнях, все выше и выше, все дальше и дальше. И все из-за записанного на подкорку страха, что кто-нибудь из ячеда прикоснется к случайно попавшемуся талисману-самоцвету и услышит его пение, разрушая все удобные сытые мифы.

Наверное, за это боролся Огира, может, он что-то понял. Или ему рассказали, или инстинктивно он догадывался. Нет глухих и слышащих, разделенных искусственно, нет избранных и проклятых, нет право имеющих и ничтожных. Все равны!

И об этом не писали ни в одной библиотеке чародеев, потому-то за двести лет прилежных трудов Олугд из пылкого юноши превратился просто в книжного червя, но так и не приблизился к разгадке. Он присвоил окаменевшую Юмги, словно еще один бесценный трофей, возвел свои страдания в абсолют, словно похоронив их под стеклянным саркофагом. Он боялся по-настоящему любить, опасался, что последнее признание воительницы предстало лишь порывом отчаяния перед жуткой участью, а не проявлением ее истинных чувств.

— Юмги, мне ведь придется тебя заново завоевывать, — говорил по давней привычке Олугд. — Я совершенно не знаю, какая ты на самом деле. Я не видел тебя. Сначала смотрел через призму восприятия моего отца, потом через приукрашенный кристалл твоей… нет, не гибели. Сна! Эйлис спит. Видишь, он пробуждается? Что же ты?.. Или тебе снится слишком сладкий сон, где все равны? Но посмотри, Юмги! Здесь, в малахитовом льорате, прямо сейчас настает твой идеал. Юмги… Юмги… Да, мы все затеряны в снах Эйлиса.

Олугд стер выступившие на глазах слезы, уже не такие, как в юности, не жаркие и безудержные. За двести лет он разучился слишком ярко выражать свои эмоции, к лучшему, так надо в этом жестоком мире, в котором чудеса вечно проливают свою благодать на кого-то другого.

И все же… что сделал он, спас ли кого-то, подал ли кому-то руку? Восставший ячед в свое время приютил его покойный отец, да и все хорошее для развития льората делал тоже только он. Сын же прогуливался по садам, краснел при виде своей недостижимой воительницы, и вовсе не готовился к мудрому справедливому правлению, даже не пытался по-настоящему стать воином. Потом… сотворил себе кумира, не вспоминая о настоящей Юмги. Она бы не хотела спастись одной единственной из разрушенной башни. Тогда, конечно, не оставалось выбора, собирались в спешке, но с тех пор Олугд не возвращался в свои владения. Ведь рядом с ним оставалась Юмги, казалось, большего и не требовалось.

Но теперь он в полной мере осознавал, что ее бы не устроил такой расклад, потому что спасаются либо все вместе, либо вместе с честью погибают. А выбирать достойных и недостойных спасения — верный путь в пропасть. Но неужели уже не существовало пути назад? Неужели все навек погибли, погребенные в опустевшем термитнике-башне? Тогда бы Юмги уже никогда не простила, и Олугд вновь не находил в себе сил, чтобы дозваться до камня, настроиться на ту же песню, волну, что и при исцелении Илэни. Любимая не простила бы, он устрашился ее гнева и отвращения за малодушие.

«Правильно, саркофаг нерушим», — внезапно с омерзением вспомнился голос Нармо в тот день, когда они сошлись в роковом поединке.

Олугд энергично вскочил, забыв о меланхоличной дреме, в которую погружался переполненный печалью дух. Если саркофаг нерушим, значит, и все подруги-соратницы Юмги, все ее друзья и знакомые остались на тех же местах, где их настигла каменная чума. В этом состояло единственное ее преимущество — серая порода обладала такой прочностью, что ее не брали даже когти-мечи льоров.

— Юмги! Мы вернемся в наш льорат! Мы вернем к жизни всех твоих подруг! Всех друзей! Твоего отца! Всех! — воскликнул воодушевленно Олугд, оббежав раз пять вокруг статуи. Только спустя пару минут он заметил, что из-за кустов за ним наблюдает Инаи и глядит как на сумасшедшего. Друг ничего не сказал, только украдкой пожал плечами и пошел своей дорогой дальше по башне, которая превратилась в кипящее работой поселение.

— Поселение, поселение! Мы должны вернуться в наш льорат! Да, не бежать от каменной чумы, — сбивчиво твердил самому себе Олугд.

Однако вновь остановился подле статуи, раскинув руки, словно у механической игрушки кончился завод. Воодушевление, лихорадочная жажда деятельности разгоняли по жилам адреналин, но не подсказывали, каков первый шаг к настоящей разгадке.

«Но у меня нет талисмана…» — вспомнил Олугд. Он все еще считал, что Сарнибу расколдовал свои владения, отдав им мощь самоцвета. В таком случае вставал вопрос, почему сам льор не лишился магии. Напротив — малахитовый чародей, казалось, сделался сильнее, чем раньше, а его коренастая фигура выше. Он словно превратился в защитника всех людей и животных, и к тем, и к другим он находил верный подход, легко договаривался со всеми. Но, может, в том состояла особенность его камня?

Олугд тайно завидовал такой силе, ему-то едва хватало магии на бытовые мелочи, которые он не привык делать руками, например, заправлять покрывала на кроватях. Или же все от того, что раньше он слишком надеялся на силу фамильной реликвии?

Молодой чародей крепко задумался, замерев на месте. Лишь в саду шелестела вода, и Юмги застыла посреди сплетений трав и цветов прекрасной мраморной нимфой. Но не украшают сады живыми статуями! Живым не поклоняются, не возводят в абсолют, не создают свой персональный культ. С живыми идут бок о бок через все трудности и невзгоды судьбы, возможно, в чем-то спорят, но всегда заботятся друг о друге.

«Готов ли я заботиться о живой Юмги так же, как заботился о статуе? Нет, не так же, по-другому. Относиться как человек к человеку, к равной: считаться и с ее характером, и с ее идеалам — а не как алчный колдун к сокровищу».

Чародей нервно выдалбливал носком сапога ямку в щебенке парковой дорожки. Он прислушивался к пробудившимся чувствам, новому взгляду на мир. До этого он считал себя локальным идеалом, порядочным и честным. Но был ли он достаточно честен по отношению к самому себе?

«Юмги! Оживи! Пожалуйста. Ты бываешь несносной, бываешь резкой. Но я уже не тот глупый мальчишка!» — мысленно говорил Олугд, устремляя все свои помыслы к статуе. Однако по-прежнему ничего не происходило. Олугд безнадежно опустил плечи: он пытался. Да-да, он слишком много пытался, как прилежный ученик, по привычке оглядывающийся на одобрение отца, но слишком мало делал, словно вечно репетировал, готовился к настоящей жизни. Так же он отрабатывал на драматичной влюбленности истинное чувство.

Он поклонялся Юмги, зато Сарнибу любил и Илэни, и младших товарищей, и простой народ, теперь по-настоящему, со всей полнотой отдавая переполнявшее его сердце тепло.

«А что я испытывал к Юмги? Первую юношескую влюбленность, а потом служение идеалу. Но ведь это не любовь», — осудил себя Олугд. Он постепенно улавливал неопределенное ощущение без названия, что-то на грани звука и мысли, что-то, больно и радостно томившееся под грудиной и под кончиками пальцев. Душа? Ее отклик на душу мира? Руки задрожали, словно нащупали что-то. Линии? Линии мира? О них говорил Раджед?

Струны и песня. Весь мир — великая симфония, музыка души. Олугд закрыл глаза, чтобы лучше слышать. Он представлял своего отца, его заветы, вспоминал каждого из прибывших в башню беглецов, каждую из отряда Юмги.

«Лекарство от чумы окаменения — любовь», — донесся голос, не то собственные мысли, не то чье-то откровение. Песня самоцветов обращалась в слова, находила понятный для ожившей воли язык.

— Юмги! Любимая! У меня нет талисмана, но если настало время чудес, то он и не нужен. Юмги! Вернись! Пожалуйста! Я был глупым принцем, пытался подкупить тебя бессмысленными подарками. Но я полюбил тебя с первого дня нашего знакомства. По-настоящему.

Слова на миг заглушили песню, но они переполняли, рвались стремлением к несбыточному счастью. Теперь бы он встал плечом к плечу с Юмги в борьбе с Нармо. С мечом, а не с магией белоручки отстаивал бы родной льорат, отвоевывал у вероломного врага потом и кровью. Если бы только Юмги вернулась! Вот он, прямо перед ней, стал другим человеком, по-настоящему честным с собой и окружающими.

Но прошла минута, другая, третья… песня мира постепенно затихала. Неужели для великой магии им требовалось только собраться всем вместе? Неужели его сила была способна только поддерживать более могущественные камни? Нет, они не имели значения! Только жизнь имела значение!

И все же отчаяние пронизало душу свинцовой шрапнелью, отравило напрасным ожиданием. Олугд застыл, подавшись к статуе, распростер руки, точно крылья. Неужели ничто не менялось? Он слышал! Он слышал песню, ту самую, вне слуха и восприятия — дух Эйлиса отвечал, замирал, вновь свивал струны рычагов мироздания. Молодой чародей не управлял ими, он следовал совету Сарнибу: никого нельзя заставить, принудить силой, возможно лишь договориться. И Олугд всем существом просил возвращения Юмги из каменного плена. Таким было его испытание будущего правителя земель, пока что скрытых камнем. Но неужели все напрасно? Неужели все лишь иллюзия и игра больного воображения?
Возможно, они все просто сошли с ума, не суждено вот так ломать многовековые законы! Хотя… если их придумали только как ограничение, только из жадного страха…

Олугд всматривался в малейшие изменения каменной статуи, где-то на границе сознания застыла тонким пронзительным звоном одинокая струна. Под ее едва различимый гул создавалось ощущение полета, но наверх или в бездну? И когда ее звучание достигло пика, пронзив сердце чародея ужасом, по щеке каменной статуи скатилась прозрачная слеза, отчего Олугд тоже заплакал.

— Юмги! Юмги! Ты же слышишь меня!

Камень подернулся трещинами, из-под которых лился свет, саркофаг опадал, рассевался пылью на щебень дорожек. Вскоре от него ничего не осталось.

И Юмги ожила. Юмги Окаменевшая вновь стала Юмги Каменной, несгибаемой, победившей саму чуму окаменения.

— Олугд… — выдохнула она, и на устах ее играла теплота весны. Подобно богине с картин, она грациозно выгнула длинные руки, плавным движением меняя позу. Тело ее не затекло и не атрофировалось, она вернулась прежней, как в тот день, когда окаменела. Даже случайная ссадина на левом локте все еще не зажила. Взметнулась медовая коса, и засияли изумруды глаз. О! А ведь он уже успел позабыть их неукротимый блеск.

— Олугд! Почему я на постаменте?! — осведомилась она, будто ничего не случилось, а потом рассмеялась, прочитав на лице Олугда обескураженное замешательство: — Какую же несусветную чушь ты здесь наговорил! Столько лет я ее слушала! А ты все говорил и говорил!

Двести лет окаменения ее не изменили, не сломили, как он опасался, не превратили в холодную виллису.

— Юмги! Вот это и есть моя Юмги! Пожалуйста, говори так еще! И всегда! Всегда! — воскликнул с буйной радостью Олугд. Довольно приличий слишком воспитанного мальчика! Вот она его, простая и живая воительница, не привыкшая слушать глупые комплименты.

Но она сама подалась к нему и затихла, прижавшись сизой голубкой к груди.

— Мускулы… Ты стал настоящим воином, — прошептала она отстранено, а потом вздрогнула, улыбка ее исказилась, а из глаз хлынули слезы в два ручья. Олугд заботливо обнимал ее.

— Олугд… Я ведь впервые вот так плачу, — всхлипнула она, и улыбнулась: — Но от радости!

— Мы всех спасем, я обещаю! Всех твоих друзей, твоего отца! Мы вместе!

***
— Малахитовый льорат! Он вновь зацвел! Его покинула каменная чума! — эта весть потрясла янтарную башню, стряхнула с нее уныние и безнадежность.

— Что теперь делать с порталом?
— Нармо желает завладеть Землей, так что мы продолжим начатое, — заключил Сарнибу.

Две недели прошли в усердном труде, Раджед с удвоенной силой распутывал линии, окутывавшие его башню. Они сбились страшным клубком защитной магии, ощерились, словно гигантский морской еж, который вовсе не желал с кем-то контактировать. Защита малахитовой башни вела себя куда более покладисто, однако с ней тоже приходилось долго возиться. Опасно было хоть немного ослаблять щиты, наверняка Нармо следил за ними.

Сарнибу под прикрытием своей магии совершал пару вылазок в яшмовый льорат, но хозяина там не обнаружилось, или же он не позволил себя обнаружить, что лишь подтверждало худшие опасения.

«Я спасу Эйлис, спасу Софию!» — твердил Раджед, когда работа над магией башен нещадно изматывала его. Если бы не забота Софии, он бы позабыл о сне и еде. Он не имел права проиграть, когда случилось великое чудо, когда не какой-то Страж Вселенной, а давно известный малахитовый льор рассеял злую напасть вокруг своих владений. Жаль, Сарнибу так и не сумел внятно растолковать, как ему это удалось. А Илэни, чей характер изменился до неузнаваемости, лишь загадочно говорила: «Он просто поверил в себя». Если бы! У Раджеда хватало самоуверенности, а сердце горело пламенем любви к Софии, однако его льорат не спешил расцветать. И к концу второй недели эта мысль вновь въелась в сознание мерзкими сомнениями.

«Что если чудо не для нас? И не про нас весь сказ, не мы его герои», — устало думалось в холодной ночной тьме, когда рядом тревожно дремала София. Она радовалась, она разделяла все его стремления, однако с каждым днем все так же неизбежно исчезала. И изменило бы что-то соединение двух башен — неведомо, маловероятно.

«Что, ну что надо сделать?» — исступленно размышлял Раджед. Часы сменялись сутками, предельное напряжение звенело в воздухе ожиданием чего-то, то ли зловещего, то ли светлого и невероятного. Грядущее рассеивалось дымкой в тумане, все великие честолюбивые планы обессмыслились. Между прошлым и будущим звенел короткий миг в бушующем океане времени.

— Что еще сделать… София… Софья… Мне порой кажется, что мы ни на шаг не приблизились к разгадке, — устало вздыхал Раджед вечером в библиотеке. Соединение защиты башен входило в завершающую стадию, череда собственноручно сочиненных хитрых шарад поддалась, переменила полюса. Порой создавалось ощущение, будто магия — живое существо, с которым приходится осторожно договариваться. В такие моменты вновь вспоминалась песня Эйлиса, эти неуловимые колебания за гранью слухового восприятия. За две недели они почти истерлись из памяти, под рутиной тяжелой работы и умственного напряжения поблекли ощущения, потеряли остроту и точность. Они сдвинули что-то на глобальном уровне, но сумели бы повторить?

София тихо сидела в нише окна, которая в последнее время стала ее излюбленным местом. Она уже ничего не читала, лишь долго с пронзительной тоской взирала на пустошь, сжимая в ледяной ладони талисман.

— Они зовут, — говорила возлюбленная, обращаясь к оконному стеклу. — Много-много голосов…

Раджед поежился: ему казалось, что все эти окаменевшие люди отнимают его Софию. Когда страдания Эйлиса стали слишком велики, он выбрал человека за пределами себя, потому что на планете не нашлось кого-то достаточно самоотверженного. А, может, требовался кто-то, способный взглянуть со стороны на все это уродство изуверского правления. Сотни лет бессмыслицы. Раджед теперь отлично осознавал это, теперь, когда в запасе у него осталось не больше человеческой жизни. Ограниченное время заставляло больше ценить каждое мгновение.

И все же он ничем не сумел помочь Софии, она растворялась, внимая голосам окаменевших, недоступных для льора. Они звали ее семь лет, а жемчуг универсальным передатчиком принимал заодно и боль землян. Но спасти всех — невозможно. Хорошо хоть это София понимала. Вернулась она именно ради них, этих живых статуй, а к нему… только, чтобы попрощаться, вкусить хоть какую-то радость перед неизбежной катастрофой. Она ведь все знала еще тогда, отрицала, бунтовала, а теперь совершенно смирилась. Зато чародей — нет, никогда и ни за что.

— Если ненависть вызывает каменную чуму, может, рассеять ее способна любовь? — отрешенно отозвалась София, не оборачиваясь.

— Почему именно ненависть?

— Ты умел вызывать раньше каменную чуму? — встрепенулась возлюбленная. — Как ты наслал заклятье окаменения на великанов Огиры? Ведь это сделал ты.

Она не обвиняла, она не призывала немедленно совершить нечто невероятное. Голос ее лился печальной мелодией, слова складывались в факты без тени укора.

— Я… И я сожалею об этом. Но да, я больше не сумел повторить то заклятье, — Раджед сжал кулаки, нахмурившись. — Это и не заклятье было! А как будто… концентрированная ненависть, невероятный гнев. Ужасная ярость!

— Тогда что если лекарство от чумы окаменения — это любовь и сострадание? Желание спасти, а не желание уничтожить.

В тот миг глаза ее застыли, остекленели, а медленные движения вздрагивающих губ не соответствовали произносимым словам. Это очень пугало. Она вытянула руку, словно стремясь дотронуться до чего-то. Она глядела сквозь предметы, сквозь стены, словно находясь одновременно рядом и на недостижимом расстоянии. Через нее говорили самоцветы, душа Эйлиса.

— Если бы, — прошептал сдавленно Раджед. Он опасался, что его София больше не вернется, обратится в покорную куклу высшей воли самоцветов, Эйлиса, кого-то еще… Но дотронуться до тонких кистей, обтянутых белой кожей, встряхнуть за выступавшие острые плечи, громко прервать плавную речь — нет, невозможно. София почти не двигалась, но создавалось впечатление, точно она парит в неведомом танце. Она плавно спустилась с подоконника, стопы практически не касались пола, ее несли линии мира, отчетливо проступившие на всех трех уровнях восприятия. Они серебрились ее крыльями-коконом, который постепенно приоткрывался.

София подошла к Раджеду, и дотронулась до его руки, пораженной каменными чешуйками. В тот миг она вернулась, сделалась прежней, ласково прильнув к груди чародея. Зато Раджед застыл, обескураженный открытием — первые признаки каменного панциря бесследно исчезли, рассыпались.

— София! Лекарство от чумы окаменевших сердцем — это любовь, — срывающимся от волнения голосом прохрипел Раджед, тут же растерянно опечалившись: — Но… как оживить целый мир?

— Полюбить весь мир. Любовь двоих невозможна без любви ко всему миру.

Голос звенел по всей библиотеке, мягкий, дарящий успокоения мятежной душе. София молчала, лишь пристально смотрела глаза в глаза. На ее порозовевших губах отразилась слабая, но счастливая улыбка.

Но обдумать фразу не удалось, так как башня содрогнулась. Из шкафов посыпались книги, взмахивая крыльями страниц, словно сраженные в полете птицы. Задребезжали мелкие стеклянные предметы, магические шары освещения заискрили, вдруг разом погаснув, оставляя в темноте.

Раджед заслонил собой Софию, обнажив все десять когтей. Он судорожно рассчитывал, как довести любимую до портала, избавить ее от страданий Эйлиса. Может, сами бы как-нибудь справились… не для того она пришла, чтобы снова терпеть ужасы затяжной войны льоров.

— Не ждали меня? А я пришел! — донесся противный посмеивающийся голос. О нет, его ждали, проклинали всеми темными словами, но неожиданностью атака не стала.

Лишь оборвалось ужасом осознание: не успели, щиты были почти завершены, янтарь и малахит сумели бы дать отпор. Хотелось в это верить. Но что толку от сослагательного наклонения?

В кромешной темноте, окутавшей башню душным наждаком, доносился гул пенящихся камней, превращенных неведомой жуткой магией в раскаленную лаву и пыль. Башня погибала, распадались и менялись структуры предметов, связи молекул, названия и природа.

Уничтожаемая магия заревела раненым мастодонтом, щиты треснули, как тонкая скорлупа. И за ее пределам разверзлась беспросветно черная бездна…



Сумеречный Эльф

Отредактировано: 10.06.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться