Солнце в зрачках

- VI -

В город тихо вступала осень. И неважно, что август. Лето давно уже подняло белый флаг.

Понемножку, почти незаметно, без боя осень брала Москву. Охлаждала воздух. Раскрашивала древесные кроны. По капле прибавляла минутки к ночи.

Сложив крылья, разноцветными бабочками потихоньку падали на асфальт листья…

— А я думал, вы предпочтёте забыть… труса.

— Я попробовала. Получилось плохо.

Солнце мягкой карамелью заливало парковые дорожки, по которым они снова шли вдвоём.

Место встречи изменить нельзя.

Единство не времени, но действия.

— Нет, что вы за человек, Анджей? Прекрасно осознаёте всю бессмысленность вашей теперешней… существования, и ничего не пытаетесь изменить. Даже не хотите. Замуровались заживо в своей трагедии, как в мавзолее. Может, вам просто доставляет удовольствие себя жалеть? Или строить из себя птицу-подранка для окружающих?

— Не пытайтесь меня разозлить, Полина. Если я и разозлюсь, то не на себя.

Удар трости прозвучал на тон выше остальных. Стукнула с досады.

Как-то изменилась она. Рыжая. Что-то в ней…

Ломается?

— Вот устрица!

— Я уже слышал… Полина, хватит об этом.

— Сделаем вид, что ничего не было? Глупо.

— Жизнь вообще глупая штука. Хоть вы это пока и отрицаете.

— Не пока. Я не буду такой. Никогда.

Не зарекайся, девочка.

— Неужели вам действительно ничего в этой жизни не дорого? Ни-че-го?

— Факт жизни.

— И всё?

— Наверное.

— Тогда я вам покажу. Другое.

Мимо них со звонкими криками, играя, бежали дети. Четверо, лет шести, со сдвинутыми набекрень шапочками и беретами, лихо торчащими вихрами и летящими по ветру косичками. Не гнались друг за другом, просто бежали. Просто потому, что весело было бежать. Пролетели перелётными пичужками по аллее и исчезли — лишь крики и смех остались в воздухе колокольчиками. Да матери прочеканили следом каблучками ритм неторопливой сплетни.

— Поймите, Анджей — всё зависит от восприятия. Исключительно от него.

— С чего я вам сдался, Полина? Почему не можете просто признать, что это не ваше дело?

— Ну признаю, предположим. Опущу лапки и признаю. А в другой раз так и вовсе мимо пройду. И с каждым таким «признанием» буду становиться всё больше похожей на них. Они все — признали. Все — равнодушны. Все — как один. Толпа одинаково равнодушных и потому безликих. Может, равнодушным жить легче. Равнодушие — жизнь без боли. Но и не жизнь. Живыми нас делают чувства, а чувства очень часто ранят. Кому, как не вам, это знать?

— Просто в один прекрасный момент меня утомят ваши полные юношеской розовоочковости речи. И тогда вам будет некого упрекать в устрицизме. Почему бы просто не разговаривать… не слушать город, как вы любите?

— Мы и разговариваем просто. А вот вы своим упрямством всё усложняете.

Он чувствовал себя обгорелой спичкой, которая плывёт по тротуарному ручейку к канализационной решётке и смотрит вверх — на другую, горящую в чьей-то заботливой руке. А та, пылающая, зовёт его, зовёт и искренне не понимает, почему он не может подняться, почему не может тоже зажечься…

Всё зависит от восприятия? Да, наверное. Только вначале стань спичкой, а потом попробуй воспринять себя птицей.

Искрящиеся маленькими солнцами застёжки чёрного футляр оказались в её пальцах отстранённо, почти неосознанно. Руки жили сами по себе, пока взгляд искал что-то вдали — в светлой, прозрачной осенней небыли.

— Почему-то лета в последнее время стали короче. Вообще время бежит куда-то… Всё быстрее и быстрее. Месяц, кажется, за неделю, неделя за день… Не замечали?

— Не обращал внимания, наверное.

— А бабушка говорит, что тоже замечала. Я теперь пытаюсь понять — это изменение восприятия или глобальное явление? Когда я была маленькой, дни тянулись долго-долго. Часто не могла дождаться, пока они закончатся… Особенно перед новым годом и днём рождения. А месяц был таким огромным сроком, что в начале даже и загадывать не стоило, к чему придёшь в конце. Лето тянулось бесконечно. Бесконечность ведь — вполне достаточный срок, чтобы отдохнуть. А вот когда мне исполнилось тринадцать, будто сдвинули какую-то кнопку. И время потихоньку, понемножку пошло вперёд. С год мерно шло. Потом ускорило шаг. С пятнадцати пустилось в лёгкую пробежку перед завтраком. С шестнадцати — стало набирать скорость. А сейчас — будто ежеминутно на поезд опаздывает… Может, земля быстрее стала крутиться? Или — одно из неизбежностей взросления?

Анджей честно попытался вспомнить себя маленького. Вспомнилось что-то сладкое… с привкусом наивности и веселья. А больше — не смог.

Она задумчиво попробовала мундштук флейты. Поделилась со светящимся карамельными отблесками воздухом первой нотой — осторожной, но уже уверенной, смело отправившейся в жизнь состоявшимся «соль». Оглянулась девушка, шаркавшая мимо — стоптанными кроссовками по асфальту. С толстой коричневой папкой художницы под мышкой. Она проводила взглядом ноту, рассеянно поправила красный берет, сползавший по коротким тёмным кудрям, и в оборот вокруг шеи обвитый светлый шарф.

— Почему-то мне кажется, что сыграю как-то необыкновенно хорошо, — сказала рыжая, присев на подлокотник лавки. — Сегодня день, когда мне всё удаётся. Вещи, которые давно искала, находятся. И солнце так ярко светит. Может, и это получится?

Вдохнув, она пригубила осенний воздух. И заиграла.

Какое-то время клёны ещё тихо шуршали, роняя — нет, не бабочек. Жёлтые звёзды.



Евгения Сафонова

Отредактировано: 23.12.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться