Солнечное Zатмение

Глава 7. Подвал, девушка и макароны

Я упрямо полез обратно, не желая бросать друга в беде. Но долезть до верха не успел: из люка показались Федькины ботинки, и вскоре он уже бодро скатился по лесенке ко мне вниз.

— Отвлек? — саркастично поинтересовался я, на самом деле испытывая огромное облегчение оттого, что Федька тут, рядом со мной. 

— Слушай, Найд, — хрипло сказал он, — если меня убьют, ты не мешкай, ладно? Я не хочу...

Он не закончил. Я и так его понял. Почему-то, работая вместе уже не один год, мы никогда не обсуждали вопрос посмертного существования. Оказывается, Федька мыслил в точности как я. Никаких лазеек. Смерть есть смерть. 

Я коротко кивнул, принимая к сведению его слова. 

— Так хорошо, когда в отношениях друзей — идиллия, — из темноты послышались аплодисменты.

Мы с Федькой синхронно повернулись на голос, схватившись за кобуры, так как голос был вполне себе человеческий. 

— Капитан Бедренец, отставить!

Под потолком зажглась неяркая лампочка, давая разглядеть собеседника. Однако в этом не было нужды, я и так узнал этот голос. Рука, повинуясь приказу, опустила пистолет. Но убирать я его не спешил. 

— Анатолий Сергеевич, мы здесь... — начал Федька и умолк под тяжелым взглядом полковника смертных дел Крупняка. 

— Я вижу, что вы здесь, — припечатал он. — И понять не могу, каким образом вы здесь оказались. Это секретная операция, и вам тут не место. Вы должны быть в Управлении, под присмотром. Вы допустили серьезное нарушение и сорвали важную операцию. Мне придется незамедлительно принять меры. 

— И какие же? — мой палец вернулся на курок пистолета. 

— Не бузи, капитан, — поморщился Крупняк. — Ты некрасиво себя ведешь. У меня численное превосходство. И все, что я хочу сейчас, — чтобы ты убрался подобру-поздорову. 

— Да я бы с радостью, шеф, — пробормотал я, поглядывая на десяток мрачных парней в черном, державших на прицеле меня и Федора. 

— Анатолий Сергеевич, — из темноты выступил толстяк, которого мы еще минут пятнадцать назад видели на площадке. — Нельзя подобру-поздорову. Не получится. Уж очень у вас капитан этот въедливый... Еще и друга в неприятности втянул. Ай-ай-ай. 

— Избавьте меня от вашей... театральности, — шикнул на него Крупняк. — Нормальные, хорошие ребята. Других у меня в отделе нет. 

— Эти хорошие ребята дорогого стоят, — потянул толстяк противным голосом.

Я решил, что, пожалуй, его ненавижу. И представил, как мачете отрезаю ему его пухлую руку. Или ногу. Или сразу две. 

— Как знаете, — махнул рукой Крупняк. — Но его отец, — он ткнул в меня пальцем, — перевернет тут все в поисках сына.

— А вы сделайте так, чтобы не сразу перевернул. Аукцион пройдет вечером, а через неделю пусть переворачивает. 

Анатолий Сергеевич вздохнул и отвел глаза. Никогда и подумать не мог, что мне будет настолько мерзко. До тошноты. Он помялся. Попробовал посмотреть на нас, но не смог. 

— Обездвижить, — дал он команду охранникам, и те выстрелили в нас чем-то необычным. Я ощутил резкий укол в плечо и, покосившись влево, увидел торчащий плунжер от шприца. Ноги тут же стали ватными, в голову словно напустили тумана. 

Я грузно осел на землю, но все еще воспринимал, что происходило вокруг. К примеру, четко и ясно слышал, как Крупняк с кем-то говорил по телефону:

— Светлана, да, это я. Добрый вечер. Оформи, пожалуйста, командировку на Бедренца и Серова. На сегодняшний вечер. И билеты купи. В Грецию. Нет, им не сообщай, я сам скажу. На пакеты документов поставь пометку «десять». Поняла? Не перепутай.

— А что... не на Мальдивы... — прошептал я непослушными губами. 

— Мальдивы — давно уже кваzи-зона, Найд, — в его голосе слышалось искреннее сочувствие. Но с некоторых пор я перестал верить и в сочувствие, и в милосердие. 

***


Пробуждение от ломоты во всем теле приятным точно не назовешь. Я завозился, устраиваясь поудобнее и оценивая степень нанесенного мне ущерба. Голова гудящая — одна штука, мышцы, которые болят во всех частях тела, — много. Скованные чем-то (похоже, что изолентой) запястья, и обмотанные скотчем ноги. Ничего себе, как меня боятся, оказывается. Еще и рот чем-то противным залепили. 

Скрюченный в три погибели, я лежал на какой-то деревянной шконке в подвале, тускло освещенном лишь слабым светом из маленького окошка под потолком. 

Рядом, у меня в ногах, сидела девчонка, которой, наверное, и двадцати не было. Она смотрела в одну точку, обняв руками колени; ее длинные светлые волосы, неопрятно раскиданные по плечам, свисали чуть ли не до самого пола. Она была босая и в странной белой сорочке, будто ночнушке. Словно ее выдернули из постели только что. Вот только белая сорочка уже была серой, а к ногам прилипла грязь. Если ее и вытащили из постели, то дня три назад точно. 

Я активно замотал головой и замычал, призывая мне помочь: она-то не связана! Девушка продолжала изучать стену и делать вид, что меня тут нет. Ну что ж. Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому. 

Я собрал волю в кулак и дернулся в ее сторону. Получилось удачно: я завалился прямо на нее. Спящая царевна охнула и встрепенулась. Оказавшись головой у нее на коленях, я снова требовательно замычал. 

Словно очнувшись, она убрала со лба волосы и посмотрела мне в лицо. Глаза у нее были огромные и темно-серые, будто небо, готовое разразиться ливнем. 

— М? — дернулся я еще раз.

На этот раз она не ступила и резко сдернула скотч с моих губ. Черт, а это больно! Мне показалось, что с меня живьем сдирают кожу, и я бешено заорал. 

Девчонка вскочила, отчего моя голова больно стукнулась о скамью. 

— Стой, придурочная, — ласково сказал я. — Куда пошла? Мы только начали. 

Я поворочал головой, разминая шею. Посадить меня в один подвал с какой-то девчонкой — нет, ну не идиоты ли? Где мой Грей? 

— Иди в ж***! — вдруг с чувством произнесла она довольно низким голосом. Если бы не обстоятельства, я бы даже назвал его приятным. 

— А чего так грубо? — обиделся я. 

— Сам виноват. Что тебе нужно? — жалобно спросила она и заревела. 

Вот только плачущих баб мне тут не хватало. 

— Слушай, белоснежка, — обратился я к ней. — Нам надо поладить, если хотим отсюда выйти. Я человек при исполнении, между прочим. Может, и сумел бы помочь.

— Исполнении чего? — в ее голосе послышалась насмешка. 

— Обязанностей по смертным делам, — буркнул я. — Может, развяжешь уже, а? 

***


Ее звали Мария. Похищение произошло недели две назад, когда она возвращалась от бабушки домой. Бабушка, хвала небесам, была все еще жива и восставать не собиралась. Мария в бодром расположении духа села на обычную городскую маршрутку и по знакомой дороге поехала домой. Однако что-то пошло не так. 

Когда в маршрутке их осталось всего трое человек при подъезде к конечной, водитель куда-то вышел. Его не было минут десять, и Маша уже собралась идти домой пешком — благо идти оставалось не так долго, как вдруг ворвались люди в черном, с закрытыми тряпками лицами, схватили ее и двоих мужчин, также ехавших в маршрутке, связали их и накинули на головы мешки. Дальше были какие-то гаражи, подвалы, скудная еда, туалет по расписанию. Их постоянно перевозили с места на место. Последний переезд был вчера. Машу привезли также в мешке, бросили на бетонный пол, а потом она оказалась здесь. Пленникам все время что-то вкалывали, и они не проявляли особой активности.

Рассказом Марии я был ошарашен и оглушен. Это все творилось у меня под носом. Вот тебе и «страж смерти», как прозвали нас в народе. Вот тебе и оперативник смертных дел... 

И все происходило ведь на моем контуре. На моей границе. 

Маша не могла вспомнить точных дат, но с моей помощью мы восстановили цепочку основных событий. Получалось, что все махинации с перевозом людей производились не в мое дежурство. Из этого следовало только одно — крыса среди наших. 

— Где мы? — осторожно спросил я, потому что на любой вопрос Маша реагировала неоднозначно. То начинала плакать, то заходилась истерическим смехом. 

— Я не знаю... 

Действительно, идиотский вопрос, Найд! Откуда ей знать. 

Через пару часов железная дверь лязгнула, и в приоткрытое окошко просунули еду. Две пластиковые тарелки с пахнущими прогорклым маслом макаронами. 

Я вздрогнул. Лучше сдохнуть, чем такое есть. Маша же считала иначе. Она схватила свою тарелку и, проворно забравшись с ногами на нашу единственную в камере скамью, принялась уплетать макароны, загребая прямо руками. 

Я только покачал головой. Как быстро мы теряем человеческий облик и вообще все то, что зовется умным словом «интеллигентность»? У Маши тонкие черты лица, красивые отточенные движения, она явно росла в хорошей семье и была прекрасно воспитана. Но две недели плена — и от хороших манер остается только воспоминание. Все затмевает основной человеческий инстинкт — выжить любой ценой. 

— Зря не ешь, — сказала Маша, с тоской покосившись на мою тарелку. Но тут воспитание взяло верх — попросить она не решилась. — Кормят здесь два раза в день, и следующая еда нескоро, — пояснила она. 

Я кивнул и подумал, что чувство голода — меньшее, что меня сейчас беспокоит. 

— Я не буду есть твою еду, — твердо сказала она. — Ты сам поймешь. 

— Ты думаешь, мы тут надолго? — вопрос получился грустным. 

— Не знаю, — Маша снова уставилась в одну точку. — Я хочу жить, — сказала она. 

— А как же кваzи-существование и все такое? — спросил я, усаживаясь рядом: главное сейчас — не дать ей снова впасть в ступор. 

— Я не хочу... — она замялась. — Не хочу пожирать кого-то, чтобы возвыситься, понимаешь? 

— Ты ничего потом не вспомнишь.

— Все равно. Это противоестественно. 

Я был с ней полностью согласен. Походив по камере еще несколько часов, понял: не сбежать. Но сдаваться просто так — не в моем стиле. 

В голове вертелась упрямая мысль, что и мне, и Маше, и неизвестно где сейчас находящемуся Федьке осталось совсем недолго. А значит, надо действовать и искать выход.

Он всегда есть.