Солнечные дни

Сирена

Двое зрелых мужчин в очках, в похожих серых костюмах и с одинаковыми дипломатами шли по улице и интеллигентно беседовали, как вдруг один из них резко остановился и оглянулся.

– Станислав Евгеньевич, что с вами,– участливо спросил его спутник.

– Показалось,– растерянно промямлил первый,– не может быть, мне кажется, это была она, не может этого быть...

– Кто? – удивился второй.

– Ох, это долгая история, Пётр Алексеевич, – страдальчески произнёс мужчина, названный Станиславом Евгеньевичем.

– Ну, пойдёмте ко мне, я же живу недалеко от университета, посидим выпьем кофе с коньяком, вы успокоитесь, наконец, и расскажете, что такое случилось, мне даже стало интересно, может, вам нужно принять что-нибудь от сердца, нельзя же так,– рассудительно произнёс его спутник.

– Да-да, Пётр Алексеевич, вы правы, однако, произошло это тридцать лет назад и почти что в этот же день или около того,– ответил Станислав Евгеньевич.

Мужчины шли ещё некоторое время по этой улице, затем свернули налево и зашли в первый подъезд пятиэтажного панельного дома. Пётр Алексеевич открыл дверь, снял ботинки в прихожей, повесил пиджак на спинку стула в большой комнате, снял галстук и пристроил его там же.

Затем, вымыв руки, он прошёл в кухню, достал сердечные таблетки, которые принимал сам, вынул из подвесного шкафчика початую бутылку коньяку «Старый Кёнигсберг», две фарфоровые чашки с розами, поставил чайник на плиту и громко позвал: «Станислав Евгеньевич! Проходите на кухню!».

Искомый объект вышел из ванной комнаты, на ходу расстегивая пиджак и ослабевая хватку галстука, втиснулся на табуретку между столом и кухонной мебелью, выпил две таблетки, запив их любезно предоставленной фильтрованной водой из-под крана.

– Сейчас нальем кипятку, однако что-то вы бледный, Станислав Евгеньевич, на вас лица нет, – произнес Пётр Алексеевич, насыпав в чашки растворимый кофе.

– Ну, если хотите, Пётр Алексеевич, я вам расскажу, однако, с виду это сущий бред и околесица,– отозвался его собеседник.

– Ну, так тем более, чего переживать, – удивился Пётр Алексеевич,– коньячку?

Станислав Евгеньевич утвердительно кивнул, сделал большой глоток из чашки и начал рассказывать:

– Сдав последний экзамен тридцатого июня, я в тот же день собрал вещи и поехал к бабушке в деревню. В городе оставаться ни минуты не хотелось. Я перешёл на второй курс филологического, и мне хотелось просто отдохнуть. Ехать туда было недолго, каких-то минут тридцать-сорок. Поэтому я решил: «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!»[26], как у классиков, и отправился.

В тот же день я поел, полежал, и решил пойти погулять. «Выйду на улицу, гляну на село»[27], – подумал я. Я пошёл к речке, потом вдоль неё, добрался до деревянных мостков и увидел её. Девушку – она сидела ко мне спиной прямо на мостках. Перед глазами были только её длинные рыжие волосы, но я почему-то сразу понял, что она именно молоденькая девочка.

Я не видел её лица, зато слышал её голос, она пела! Пела очень красиво и завораживающе какую-то странную песню, но слова я помню до сих пор: «Далеко по реке уходила ладья, / За тобою ветер мою песню нес; / Я ждала-ждала, проглядела очи я, / Но покрылся льдом да широкий плес»[28].

Я зашёл с боку – девушка оказалась ещё и необычайно красивой – и спросил, чья это песня, сама ли она её сочинила. Она ответила, что её поёт «Мельница», а сама она песен не сочиняет, а только исполняет, готовится стать певицей и поступать в музыкальное училище.

Я тогда не понял, как это мельница может петь, но разговор поддержал, про себя сказал, что учусь на филологическом, что я не хотел идти на русскую литературу, так как с детства очень люблю немецкий язык, Гейне, Гёте, Шиллера, но на немецкое отделение не прошёл, пришлось пойти на русское. Она сказала, что можно перевестись или получить два высших образования одновременно, а я согласился с ней, но потом замялся, не зная, как продолжить разговор.

Вдруг она вскочила и побежала, так легко, будто сейчас взлетит, я не раздумывая бросился за ней. Она остановилась у берега и пошла шагом, я нагнал её. Мы ещё долго шли и беседовали обо всём: я болтал о книгах, пересказывал античные мифы, произносил латинские пословицы на языке оригинала; она пела песни, но ни одной из них я не знал. Вообще твёрдо знал я лишь одно, то, что она мне нравится, и я ей, видимо, тоже. Я спросил, как её зовут, она ответила: «Мария». Но, когда я называл её по имени, было не похоже, что её так зовут, она просто не отзывалась, поэтому мысленно я прозвал её Сиреной – именем существа из тех же античных мифов.

Станислав Евгеньевич вытер лицо платком, снова глотнул из чашки кофейно-коньячную смесь и перевёл дух.

– Ну, пока что ничего необычного, – отреагировал Пётр Алексеевич.

– Ты слушай дальше, я проводил её почти до дома, узнал, где она живёт. Я летел домой, как на крыльях. Бабушка моя поворчала, что я поздно возвращаюсь, но впустила. Я плохо спал, ворочался, не мог не думать о Маше, заснул под утро, но бабушка меня рано разбудила и попросила помочь по хозяйству. Это было для меня к лучшему, иначе я сошёл бы с ума, я постоянно думал о Маше, о том, какая она красивая и необычная.