Сон о принце (части 3 и 4)

Глава LI

Глава LI .

Входная плата на рынок составляла одну мучку. То есть одну самую мелкую монету местного денежного пантеона. Так сказать фильтр на серьезность намерений. Незначительный, но неприятный: еще не известно найдешь нужное или нет, а уже теряешь деньги. За воротами негатив усилился: рынок о казался небольшим и полупустым.

 - Поторопилась бы, - просипел за спиной вздымающий плату стражник, слегка упиваясь своей многомудростью, - итак день будний, да и за полдень уж время перевалило. Может, еще успеешь у нерасторговавшихся в остатках покопаться. Да и те гляди свернутся скоро...

Практичность совета сдернули эмоциональное покрывало с мозгов, и я поспешила к торговым рядам.

Поспешила естественно бездумно, поэтому сходу вместо одежного попала в овощной ряд. Увиденное на прилавках вызвало удивление, заставляя идти медленнее, вглядываясь в непривычные сочетания форм, размеров и цветов. Сама же я была диковинкой для продавцов. Некоторые даже отрывались от торговли с покупателями для того, чтоб поглазеть на проходящее мимо чудо. Впрочем, их недоумение не мешало рекламным инстинктам привечать меня, нахваливанием своего товара. Один дедок, не ограничиваясь словами, сунул в руки на пробу рыжую сливу... Больше освежающая, чем сладкая, с четырьмя мягкими, но горькими косточками. Я взяла последний десяток за три мучки... и меня моментально «записали» в почетные покупатели: взгляды стали теплей, улыбки шире, а зазывы интенсивней. Других потенциальных покупателей вроде как тоже вниманием не обижали, но на меня обращали особое внимание. Любопытство притупилось возросшим давлением на чуйку. Вспомнилось желание купить одежду, да и о поиске жилья не стоило забывать.

Ускорив шаг, я неожиданно выскочила на пятачок перед другими воротами, и, осознав, что на выход рановато, резко развернулась обратно, оказавшись нос к носу с идущей сзади дородной женщиной в синих одеждах. Пришлось посторониться, после чего сделать еще пару шагов в сторону, уступая дорогу мужику с тележкой. От толчка пробежавшего мимо парня, у меня с плеча на землю слетела сумка, и пяток свежекупленых сливок выпал на землю. Две моментально погибло под ногами прохожих, парочку я подобрала. Последний же, шустро откатившись метра на два в сторону, уткнулся в стоявшую на земле глиняную посудину, где его подхватили длинные изящные пальцы. Рыжее пятнышко подпрыгнуло на ладони «спасителя», затем потерлось о желтоватый рукав рубахи, поднялось к слегка полноватым губам...

«... а Лиса его - Ам! - и съела».

Гибель сливки сбросила с меня нелепое оцепенение, оставив ощущение потери. Мелкой, несерьезной, но потери. Поэтому взгляд, которым я смерила наглого похитителя частной собственности, добром не лучился. «Ворюгой» оказался молоденький угловатый уличный музыкант-виолончелист. В ответ на мое недовольство он облизнулся и, чуть прикрыв глаза, скорчил мечтательную гримасу. Раскаяния ни на грош, но зато и ни грамма злорадства. Разве что сладковатый запах эйфории радостного раздолбайства, с которым неоперенные подростки окунаются в студенческую вольницу. Такие частенько верят, что кривая их выведет куда надо, а неприятности разрешатся сами собой. Впрочем, по слухам из прошлой жизни, среди музыкантов, тем более уличных, такое отношение к окружающему миру встречается сплошь и рядом. Правда, в слышанных сплетнях речь шла о рок тусовке. Виолончелисты, согласно популярным стереотипам, попадали несколько в другую категорию.

Но это там, в моем прошлом. Здесь же, в вынужденном настоящем, наверняка, есть свои представления о прекрасном. И совершенно не исключено, что там, у стеночки на табуреточке, сидит типичный представитель музыкального андеграунда. У нас с гитарами, здесь... нет, не с виолончелью, а чем-то другим. Грушевидным. Шестиструнным. Корпус цвета сырого картона вызывал эстетическую ностальгию по благородными оттенками работ Страдивари, а сероватый гриф в отсутствие привычной спиралевидной головки с колками казался обгрызенным. Похоже, вся моя ассоциация с классическим образцом базировалась на размере инструмента и наличии смычка, который в свою очередь был больше похож на маленький лук. Не знаю, отражается ли такая форма на музыке, но вот в утилитарном плане она, несомненно, выигрывала – парень просто повесил смычок на запястье правой руки, освободив левую для «похищения» моей сливки.

Случайно задетая мыслью мелкая обида зашипела раздражением в адрес чересчур наглых типов. Мол, не стоит за красивые глазки все прощать и забывать... Хотя глазки у музыканта действительно красивые. Словно какой-то художник сел и тщательно проработал каждую линию-черточку, стремясь создать совершенство. Однако остальные черты его лица, на мой взгляд, свидетельствовали о незавершенности работы. Природа словно заколебалась на грани слащавой смазливости и лаконичной твердости. С учетом же блондинистой кучерявости создавался образ эдакого купидончика-переростка. И лук его тоже подрос, став виолончелью. И стрелы стали смычком, а сердца он поражает мелодией...

Усмехнувшись полету своей фантазии, я решительно отвернулась от уличного артиста, одновременно убирая собранные сливки-авилсы в сумку. У меня есть замечательный план по обретению жилья и пока не воплотится в жизнь отвлекаться на всяких личностей не стоит. Осталось только выбирать, куда лучше пойти. Взгляд направо, подсказок не принес. По центру тоже никаких указателей не маячило. Добрый бы совет мне сейчас явно не помешал...

Глаза невольно вернулись к парнишке с инструментом. Внимание невольно заострилось на деталях типа умыт-причесан. Одежда чистая, добротная. Сапоги вроде как не стоптанные. И вещей с собой практически нет, то есть товарищ не совсем пришлый и вполне может поделиться кой-какой информацией. Отработает съеденную сливку.

Я шагнула к музыканту. Тот взглянул мне в глаза и с интонацией опытного ловеласа не сказал, а промурлыкал: