Спасатель

Размер шрифта: - +

Глава пятнадцатая. Сами по себе

15 Сами по себе

 

До пятого класса я тренировался сам. То есть с пацанами и с мамой.

Собаки доставали постоянно. Папа привёз всей «бандитской команде», как он нас прозвал, перцовые баллончики − опять ему помог дядя Василь Валеватый. Он через интернет узнал телефон, где продают баллончики.

Если пшикнуть в собаку перцем, она останавливается, не рычит, не бросается. Просто уходит, семенит обратно. То же и в стае. Обычно баллончика хватало на две защиты, только кожу на ладонях жгло от перца.

 

В школе я стал известен. У нас не было физрука, а урок физры вела учительница рисования Евдокия Никитична. Точнее – она была прирождённым физруком, но всегда и везде говорила, что она «педагог изобразительного искусства, а физическая культура – дополнительная нагрузка». Она была странная, наша Евдокия Никитична. Древняя как мумия и по внешности, и по замашкам. Мы играли на уроках в лапту – неплохая игра, если привыкнуть, только биты были замусоленные. А вот к четвёртому классу все, даже девочки, должны были лазать по шестам до потолка и кидать учебные гранаты в фанерные танки-муляжи нами же расписанные на уроках рисования. На протесты девочек, у которых гранаты падали чуть ли не под ноги, Евдокия Никитична заявляла:

− А если война? Все хилые в войну загнутся.

Она ребёнком пережила войну и часто нам об этом рассказывала. Про эвакуацию в Узбекистан, про возвращение, голод и про то, как в школе училась писать на полях газет, бумаги-тетрадок не было. Все нормативы наши пацаны сдавали – попробуй у Евдокии Никитичны не сдать, особенно гранату – всё лето пришлось бы таскаться на «школьный полигон» метать по танкам.

По осени и по весне Евдокия Никитична проводила кроссы. У нас вокруг школы большая территория, обнесённая забором. В футбол гоняли и мы и старшие сами, без учителя. Евдокия Никитична ненавидела футбол, у неё муж умер, когда смотрел по телевизору футбольный матч. Евдокия Никитична ухаживала только за площадкой для лапты. Во время урока рисования, если новые фанерные танки ещё не были выпилены лобзиком на «технологии» или были выпилены, но не были зашкурены «бездельниками» (то есть нами), или когда нужные цвета краски заканчивались, выставляла на площадку табуретки, и классы рисовали на улице здание школы – это называлось «пленер». Евдокия Никитична работала в школе ещё и при моём папе, то есть давным-давно, и все ученики все года рисовали только здание школы и её территорию. Вся наша школа внутри, все коридоры и стены лестничных пролётов, были завешаны видами нашей же школы в разные годы. По рисункам было видно, как здание школы ветшает, падает деревянный забор, складываясь чёрными штакетинами, как разрастаются липы, а школьный огород бушует то картошкой, то подсолнухами, а вот теперь бурьяном. Картошку я ещё застал, в конце девяностых ученики что-то сажали-окучивали, но при нас огород не засевали.

Меня все в школе знали. Евдокия Никитична и на рисовании, и на физре, всем классам ставила меня в пример. И сама, лично, нарисовала, как группа во главе с кем-то отдалёно напоминающим цветом футболки меня, бежит вдоль здания школы…

Ни на какие соревнования нас вывозить было некому. Иногда по местному каналу показывали репортажи о соревнованиях во Владимире и в Военном городке. И тогда на следующий день Евдокия Никитична приходила угрюмая, заставляла всех подтягиваться и надевать вонючие, пропахшие гнилью подвала противогазы. В конце урока Евдокия Никитична добрела, особенно, когда девочки аккуратно складывали сумки с противогазами на стеллажах, говорила:

− Я каждый день молю Бога, чтобы он послал нашей удивительной школе удивительного учителя физкультуры.

 

Старшеклассники звали меня Мор, до сих пор я точно не знаю почему: что-то от «умереть-не встать», ну типа − за пределами возможного. Старшеклассники хлопали меня по плечу и жали руку. Началка все конфликты бежала решать ко мне, я отсылал на разборки преданного мне Михайло Иваныча. Девочки из-за меня дрались. Но я не любил девочек. Точнее – я относился к девочкам снисходительно, а точнее − презирал. На Профессорской жила Ева. Вот она мне нравилась. Она училась не у нас в посёлке, а в Мирошеве. Рядом с Дворцом Спорта и бассейном была самая крутая школа, первая гимназия, и Ева училась там. Во Дворце Спорта Ева занималась гимнастикой.

До школы мы иногда играли с Евой, то есть целой компанией. Там были ещё девочки с Профессорской, кого отпускали к нам на Заречные улицы и на тарзанку. Если девчонки приходили на тарзанку, я сразу уходил. Выше я объяснил почему.

Дед Евы был печник, и мой папа часто возил его на свои объекты. Поэтому Ева была со мной всегда дружелюбной – у папы на объектах платили за печь или камин больше, чем в посёлке. А потом дед Евы умер, мы пошли в школу, и я её почти не видел.

Но летом, в августе после четвёртого класса, Ева стала гулять с подругой по нашим Заречным улицам, пялится на нас, когда мы занимались на турниках на моём участке. Иногда Ева приходила на тарзанку, и при всех просила меня не убегать, не смываться. И мы стали общаться. Ева не умела плавать, она цепко хваталась за канат, раскачивалась и − и качалась, качалась, качалась, соскакивая на сушу и поднимая руки вверх, как после опорного прыжка – пацаны были под впечатлением. Я всё больше и больше не любил тарзанку. На тарзанке нужно входить в воду поджимая ноги, поплавком, в остальных случаях – больновато. Но я не мог не прыгнуть при Еве. Приходилось прыгать. Я много думал о Еве в тот август. Внешне я отзывался о ней спокойно. Некоторые пацаны как-то всегда выёживались при Еве и кричали, прыгая с тарзанки. Но я − нет. Я делал вид, что и не смотрю в её сторону. Иногда вечером я провожал её. Мы обменивались редкими эсемесками к праздникам – связь была дорогая, ретранслятор поставили двумя годами позже. Я думал о Еве и когда наматывал круги по Тужилову озеру. Я решил: пятый класс, уже взрослый, попробую плавать и в октябре – мечтая о Еве заставлю себя войти в воду…



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 18.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: