Спасатель

Размер шрифта: - +

Глава четвёртая. В гостях у Маши

4 В гостях

 

Все Чугуновы как-то напоказ мне обрадовались. Пригласили попить чаю с пирогом. Пока пили чай, ко мне подсел пацан, такой слегка тронутый.

− Это мой двоюродный брат. Лёха. Он старший. А вот ещё Макс и…

Я не расслышал имя третьего брата – в комнату что-то влетело и тут же вылетело. Потом кто-то зашёлся воем. И все побежали выяснять: что произошло. Потом угомонились. Вбежал наконец мелкий − противный и вертлявый.

− Это ты что ли чемпион?

− Я.

− Машка в тебя влюбилась. Только и слышно: ах-ах –вертопрах, − кривлялся мелкий поцак и был похож на заводную игрушку. Мне захотелось стукнуть его по голове, чтобы завод кончился.

− Замолчи Александр, − сказала Маша.

Мы ещё попили чаю. Теперь с «невской колбаской», которую Маша приготовила специально для меня – так сказала Машина тётя. Было очень вкусно. Машины родители уже уехали.

– Они еле вырвались на Новый год. У них свой бизнес, они всё время работают, – загадочно сказала Маша в надежде на то, что я начну выспрашивать: какой бизнес и тэ дэ. Но я ничего не стал спрашивать, у моего папы тоже свой бизнес. Мы поговорили с Машиным дедушкой о триатлоне. О триатлоне все задают одни и те же вопросы. Но Машин дедушка оказался уникумом: его интересовала только финансовая составляющая.

Когда я назвал цифру, сколько стоит вел, на котором я выступал на Первенстве России, дедушка надолго замолчал. Потом спросил:

− И у других такие же?

Я кивнул. Это конечно была неправда, у моих соперников велы были ещё дороже, но я решил не травмировать меркантильного дедушку – папа меня предупреждал, что «чугунки—жадные». Дедушка стал интересоваться ценой инвентаря в нашем клубе. Я не стал колоться, рассказывать, что дядя Боря выкупал некондицию из спортмагазинов и контрафакт по безналичке. Дядя Боря, а теперь и Ростик, доводили велы до ума. Наш школьный велопарк рос и множился.

Потом дедушка Маши спрашивал: сколько стоит шлем, и даже какой фирмы я ношу плавки. Машин дедушка знал и «спидо» и «арену»[1]! Он говорил:

− На плавках нельзя экономить. Вот я. Купил дешёвку. И вроде всё нормально. А потом хлорка разъела. Как-то плаваю в бассейне. У нас в бассейне есть специальные сеансы для пенсов по девяносто руб. И вдруг чувствую: плавки спадают.

Все хохотали. И я тоже. Меня развеселила дедушкина ирония, подтрунивание над собой, эти «пенсы». Ещё час мы говорили о плавках. Дед Маши мог болтать часами о чём угодно.

Маша сказала:

− О кроссовках, деда, в следующий раз.

И повела меня смотреть картины, которые она упорно называла этюдами.

Этюды были очень красивые. На некоторых, правда, было изображено непонятно что. Но Маша говорила:

− Это настроение.

Настроение везде было какое-то цветастое, весёленькое такое, игривое. Мне почудилось, что это настроение девчонок из пятого класса. Когда я прохожу мимо них в школе, они замолкают, а за спиной щебечут как птахи весной, да и не только весной, у нас в Смененном весь июль соловьи поют…

Были и пейзажи Тужилова озера. Были и просто деревья, лес наш, мирошевский, сосёнки береговые и колея высоковольтной линии.

− Лучшие-то я в Москву отвезла. А эти оставила. Выбери, что приглянулось.

Мне вроде бы нравились этюды. Но как-то не особо. Деревья на картинах у Маши будто пытались до меня дотянуться своими щупальцами, будто хотели цапнуть меня. А Тужилово озеро было намалеванное однородно, везде одинаковое. А ведь оно разное на каждом гребке и ударе[2].

И я выбрал настроение.

− Ничего себе! – удивилась Маша. – А ты не простой. Что тебе этот этюд напомнил?

Я не стал объяснять что. Я толком и объяснить бы не смог. От девочек в пятом классе шла какая-то чистота, веселье. Они ещё не знали, что скоро пацаны некоторых из них отбракуют за не ту фигуру или не ту рожу и влюбятся всем скопом в одну, и будут за неё бороться и драться, будут провожать её, дарить духи в женский день… А остальные девчонки будут вздыхать и расстраиваться… Тут на картине за этими хаотичными пятнами («мазками», − поправила Маша) прятались девчонки-пятиклассницы: они все равны, они дружат и радуются, и хихикают в кулачок, подшучивая над самым крутым парнем школы – надо мной то есть…

Маша запаковала картину в какую-то специальную бумагу, заклеила скотчем. На скотче были напечатаны рисуночки: сердечки и цветочки. Я такого скотча и не видывал никогда. Маша сказала:

− Хочешь: я тебя провожу до дома?

− Нет, нет. Я сам, − сказал я, испугавшись, что меня по темноте будет провожать девчонка… девушка.

− Ну тогда я тебя поцелую…

И она впилась мне в губы мёртвой хваткой. Сначала я оторопел, а потом… потом… я ответил на её поцелуй и вообще мне захотелось остаться с Машей до утра. Но я ушёл, когда хватка ослабла. А ослабла она через полчаса, когда Маша, раскрасневшаяся, пахнущая невской колбаской и шампунем, сказала:

− Что ты чувствуешь?

Я молчал. Я ещё не пришёл в себя. Маша немного повздыхала, смотрела на меня преданно и ласково, наконец поняла, что сейчас от меня она ничего не услышит. И проводила до дверей.

− Василь! Может настоички с нами? Сливовой? Или черноплодной? – кричал мне вслед дедушка Чугунов.

Я отказался. Я не пил. Я же спортсмен.

− Зря отказался, − сказала Маша, когда мы с ней вышли из дома. – Дедушка из черноплодки вино делает. Цвет и запах – это нечто. Рубин. Я в школе учителям дарю и в художке мастеру.



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 18.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: