Спасатель

Размер шрифта: - +

Глава шестнадцатая. Барашек

16 Барашек

 

«Жара отжарила и отжала» – так любит повторять дядя Ваня. Перед сентябрём похолодало. После плавания я сразу надевал вязаную шапку, чтобы не простыть – больше всего я боялся не холода, а резкого перепада температур.

Я развёл у домика спасателя костёр в мангале и думал о том, что всего три раза за лето понадобилась аптечка… Песок в этом году завезли удивительный, в нём не было ракушек, которыми обычно ранили ноги отдыхающие, в нём попадались только камушки.

Тут подошла Ева с этюдником на плече.

− Можешь отдать своей Маше-растеряше.

− Да можешь забирать. Я Маше новый купил.

− Вот ещё! − Ева зло бросила этюдник и процедила:

− Баран.

− Овца, − ответил я.

Я надеялся помириться с Евой. Я не хотел, чтобы она была с Ростом или Владом. Я надеялся, что она сейчас начнёт спрашивать как раньше, страдальчески заглядывая в глаза:

− Василь! Почему ты меня бросил? Ты меня разлюбил, да?

Все прошлые разы я говорил:

− Отвяжись Ев.

Сейчас бы я ответил Еве, что не разлюбил. Пусть только она не гуляет ни с Ростом ни с Владом. Пусть она терпит. Я, если честно, уже совсем запутался. Ева не знала, что мы ссорились с Машей, этого никто не знал. Летом я всего раз был у Маши в гостях. Родители Маши смотрели на меня испуганно, оценивающе, беспардонно. Дедушка Чугунов заколебал вконец разговорами о новых технологиях производства спортивной беговой одежды, дарил мне какие-то каталоги, которые и так мне совали пачками на всех соревнованиях. Мне было неудобно отказывать, приходилось благодарить дедушку, тащить эту макулатуру домой и кидать в корзину с щепками для растопки.

Я не знал, как быть с Машей, как быть с Евой. Мне надо было сесть и спокойно подумать, разобраться. Раньше бы я понёсся отдавать Маше этюдник (Вот он, Маш! Нашёлся! У нас на Тужиловом нет воров!), но теперь не торопился.

В пятницу на Тужиловом было серо и сыро. Я обожал такие дни. Никто не ходит, даже сборщики пивных банок пропадают. Маша пришла прощаться. Она уезжала в Москву. Я отдал ей этюдник. Она улыбнулась:

− Ну вот. Теперь у меня два этюдника.

Она сидела на стульчике и грела руки у мангала. С распушенными волосами, густыми, тяжёлыми, сильно подросшими за лето золотыми волосами. Озеро рябило – дул ветер, но у нас за домиком не было ветра: он же стоял к озеру задом к лесу передом. Маша похудела за то время, что я её не видел, она тянула к огню хрупкие руки, тонкие запястья, длинные пальцы. Я испытал прилив нежности. Подошёл и обнял её… Прошло несколько часов. На пляже – никого.

Вдруг ветер донёс музыку и рёв машин. Я вышел из домика. Микроавтобус остановился у пляжа. Дорога была опасная, скользкая, перед похолоданием прошли ливни. Но микроавтобус есть микроавтобус – немного побуксовал и припарковался на линии недавнего финиша – там, где начинался песок. Из автобуса, болтая по-ненашему, стали выходить азиаты.

− Зачем они только приехали! – нервно сказала Маша.

Послышалось жалобное блеяние. Из автобуса вывели барашка. Целого барана!

− Ух ты! Барашек! – обрадовалась Маша.

Я сначала и не врубился: зачем барашек. Выгуливают же вокруг пруда коз. Козёл всегда впереди, трясёт бородой. Собака охраняет его и стадо. А тут – один баран, блеет жалобно.

Мелодия стала громче – такое пение, напоминающее блеяние барашка. Азиаты ставили мангалы. Я заметил среди них бугра, садовника или не знаю кого, − того, кто мне сказал, что пруд будет наш. Он пошёл ко мне, поздоровался. Протянул руку:

− Василь-сан! Приветствую! – он говорил почти без акцента. Больше того – он «безвозвратно обрусел» − так говорил о нём и дядя Боря.

В этом рукопожатии не было фамильярности, как потом утверждала Маша. Бугор жил на нашей 1-ой Заречной уже лет пять. Я пожал руку. Без удовольствия, но и без всякого отвращения. Как давнему знакомому. Тем более Маша всегда стыдила меня за то, что я ругаю индейцев. (Ну что я сделал не так?!)

− У друга юбилей. Всю ночь гулять будем, − улыбался золотом бугор. Они уже выставляли столы. Я попросил не выставлять на пляже. Тогда они пошли туда, где был детский лягушатник, к кувшинкам. Там разбили шатёр, перетащили мангалы, туда же перепарковали микроавтобус. Их было десять человек. Десять человек и один баран.

− Они его прирежут, Василь, − сказала вдруг Маша.

− Да ты что! – съёрничал я.

− Ага. Прогони их.

− Но я не могу, Маш.

− Почему? Ты же тут главный!

− Мне запрещено прогонять. Они ничего такого не делают. Если будут жечь костёр, я скажу. А если мангал – это не запрещается.

− Василь! Но они же прирежут барашка. Живое существо! – Маша стояла бледная, потрясенная, её трясло. – Ты вот за руку с ним здоровался. А может это рука будущего убийцы!

− Машуль! Мне очень жалко барашка. Но я не имею права им что-либо запрещать.

− Василь! Ты должен! – Маша стояла и тряслась от злости. Она пошла пятнами, потом раскраснелась.

Баран каким-то непостижимым образом вырвался и понёсся вдоль берега. Копыта его проваливались в песок, оставляя следы, похожие на сердечки, которые были нарисованы на скотче у Маши, на её блокнотах и кошельке. Далеко баран не успел смыться. У него на пути оказались новые «отдыхающие». Они добирались до места «праздника» пешком. Все таджики и узбеки, окопавшиеся в нашем посёлке, жутко спортивные. Они участвовали и в нашем акватлоне, и в кроссе. Я всем им, даже не занявшим никаких мест, выделил медали в качестве «братской» помощи. Те, которые поймали барашка, как раз были с медалями. Они уже были мне не чужие, раз участвовали в таком мероприятии. Я видел, как они гордились медалями, как дети ходили с ними по посёлку, показывали всем. И с этими работягами я поздоровался за руку. Они говорили:



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 18.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: