Станция

Размер шрифта: - +

6.

Элис старается вести его по краю деревни, где обычно не ходят люди – вдали от привычных дорог, у самой кромки леса. От леса тоже видны крыши домов, дым их труб и огромный купол Станции.Если дождаться заката, даже отсюда будет слышен гонг.
Он слышен из любого уголка деревни - до самой ограды. 
Зараженный уже привык к виду купола. Не Станция интересна ему сейчас, другое, и он идет медленно, пытаясь успеть рассмотреть всё –поля, начинающиеся у дальних домов, разбитую дорогу окраины и каждое дерево, каждую травинку – как когда-то изучал растения в их саду. Он пытается поймать взглядом мух и запозднившихся бабочек, пытается сделать это не слишком заметно – смешной попыткой умирающего от голода есть по правилам этикета. 
Он смотрит на живых с тоской, как об утраченном, почти забытом – и больше, чем жалости, Элис чувствует любопытства. Как когда-то поражали его вода и хлеб – взгляд его замирает на поле. Они подходят ближе, и с каждым шагом Элис убеждается, что верно угадала, что так его цепляет. 
Аккуратные - грядки уходят вдаль, покрывая землю раскидистыми листьями, и мелкие белые цветы украшают зелень, как отражение облаков. Элис тоже нравится смотреть на поля. 
Зараженный замедляет шаг, пока не останавливается совсем – зачарованный, и Элис не торопит его, как когда-то учил отец не пугать ёжиков и птиц.
- Картошка… - вспоминает он наконец, и протягивает руку к низким листьям.
- Не трогай!
Элис одергивает его прежде, чем он успевает коснуться. Зараженный послушно замирает, не понимая – ловя её взгляд, и от его растерянного, молчаливого вопроса Элис немного чувствует себя предателем - как если бы он действительно был живым. 
- Ты думаешь, я заражен.
- Не трогай, - повторяет Элис упрямо, затыкая чувство вины, и он качает головой, но подчиняется.
Он не пытается её разубедить. Он совсем ей не помогает.
Зараженный идет по дороге медленнее, вдоль поля, больше не смеет протягивать руки или сходить с тропы – и от этого Элис ощущает себя только взрослей. Они доходят до самого леса, и Элис отлично знает леса – они могут пройти вперед еще не больше километра между деревьев. 
Дальше их ждет ограда - колючая проволока, за которую ничто не может выйти и не должно войти. Особенно –войти;ограда отделяет мир их небольшой деревни от всего остального, зараженного мира. Ничто не-живое не должно попасть оттуда.
Станция питает проволоку ограды, защищая их, как питает всё самое главное в деревне. Как питает всё. Охотники были всегда. Всегда для них находилась работа.
Каждый зараженный несет в себе зерно болезни, каждое зерно прорастает, едва попав в почву.
Элис злит терпение и злит избегать прямых вопросов.
Она совсем скоро перестанет быть ребенком или не перестанет им быть никогда.
- Скажи как есть. Ты оттуда? Из внешнего мира?
- Я не знаю. Наверное.
Он не удивляется её настойчивости и не удивляется вопросу – то ли потому, что у зараженных нет чувств, то ли потому, что ждал его – высказанный, тайной, перестающей быть тайной между двоими. То ли –он помнит об их встречах больше, чем иногда показывает. 
Элис не устраивают такие ответы.
- Как там? Там нет картофеля? Нет ржи, верно? Нет воды? Нет животных? – спрашивает Элис, вспоминая каждый из уроков естествознания в младших классах. – Воздух тяжелый и вязкий, давит к земле?Отравляет легкие хуже печного дыма? Ты не можешь долго идти, солнце жжется, как кислота? Кожа сходит с тебя, как пластилин. Скажи, сходит же. Я же видела.
Тысячи вопросов, картинок из учебника, рассказов старух- зараженный смотрит на неё, как смотрел всегда – с мукой, и Элис слишком устала от жалости и не произнесенных слов. 
Отец говорил, из неё бы вышел хороший охотник.
Зараженный открывает было рот, чтобы ответить – вспоминая, признаваясь, сдаваясь, но – так и не произносит ни звука. Звук гонга оглушает их раньше его ответа. 
Элис не заметила, как наступил вечер. 
Мать уже должна была вернуться с работы и наверняка беспокоится о ней.
Гонг бьет тремя мерными, металлическими ударами, вибрацией разносящимися по небу. 
Гонг бьет, как всегда, и любой житель деревни с детства привыкает к дрожи, к мурашкам, разбегающимся под кожей от каждого удара.
Необычен не звук гонга, а то, что есть больше, чем его звук. Трещат ветки в лесу, и, когда гонг замолкает, треск слышен отчетливо и резко – как никогда не бежал бы человек. Или бежал бы только раненый, обезумевший от боли или от страха. Как бежало бы животное.
Зверь выскакивает из леса на их тропинку, спотыкается о корягу и поднимается, упираясь тонкими своими ногами. Зверь огромен – выше неё, выше матери, выше взрослого мужчины. Глаза его черные и пустые, шкура – настолько черная, словно поглощает свет.
С рогов его комьями падает гниль. 
Гниль стекает с его черной шкуры, кусками прожигая землю. 
«Олень», - понимает Элис, и эта мысль наполняет её зачарованным предвкушением, хотя должна ужасать.
Он смотрит на неё всеми своими шестью глазами, не моргая.
Олень заражен. 
Элис видела зараженных животных и раньше – иногда отец показывал ей пойманных белок или крыс – держа их за хвосты перчаткой от спец костюма. Ни одно из не было больше пары ладоней. Многие в классе завидовали папе-охотнику.Обычный человек заразится, столкнувшись с зараженным животным, обычный не знает, что делать и как спастись, ни одного из зараженных нельзя касаться. Охотник – другое дело. У отца, как у любого охотника, есть специальный защитный костюм, который он сдает на Станцию после каждой смены. 
Есть противогаз, ружье и не дрожащие руки.
Отца вызвали на охоту, олень бежит, и, значит, охотники идут за ним.
Осознание этого пугает Элис куда больше зверя, и она отводит взгляд.
Отец не должен увидеть её с зараженным. Отец не должен его убить.
Только не сейчас, когда она начинает спрашивать.
Элис разворачивается и припускает к дому быстрее, чем успевает подумать, чего боится больше.



Ксения Ветер

Отредактировано: 18.10.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться