Станция

Размер шрифта: - +

17.

Зараженный больше не приходит к их дому, и еще несколько недель Элис не может уснуть, ожидая стука камешка в окно. Теперь он бывает в лесу чаще – реже, чем в детстве, меньше, чем в первые годы на Станции, меняя одну причуду другой. Отец говорил, что ей не стоит больше ходить в лес, но Майк мягче, моложе, не может быть строг с ней и никогда не смог бы стать охотником.
Элис бы не смогла тоже. Отец учил её стрелять из ружья, отличать следы зверей и никогда не закрывать глаз от страха, но Элис знает – она бы не справилась; не поэтому, и настоящего охотника не тянет в лес ничего, кроме сигнала со Станции. Не так охотник смотрит на кроны деревьев, на гнезда птиц, не так следит за бабочками, порхающими над цветами. Лес полон для Элис – полон больше, чем близостью ограды, больше, чем страхом заражения, больше, чем жаждой знания или одиночества, полон тем, что не может она объяснить. Она слышит лес – как слышит зараженного - как будто он успел отравить каждое дерево в нем или ее саму. 
 - Уничтожь её, - слышит Элис в шорохе крон, в хрусте веток и голосах птиц.
Элис умеет не верить лжи, умением необходимым для любого, кто хочет войти в стены Станции, для любого в деревне, от ребенка до Старика. Элис умеет не верить, и шепот окружает её, зовет, тянет, канючит ребенком и воет больным – зовет, пока она не услышит.
- Почему ты уверен в этом? С чего ты это взял?–кричит она лесу.
Одна в его чаще, и, увидь её кто угодно еще – посчитал бы её зараженной. Какой и есть она, и не страх тянет её ближе дальше от деревни. Голос становится сильнее - сильнее, чем ближе она к ограде, и Элис идет за ним, ловя звук.Идет, пока шепотом не становится голосом –полным, оглушающим, бьющим в виски.Ограда порвана у самой земли – несколько разошедшихся ячеек проволоки- и ликвидаторы, наверняка, уже знают и едут к месту прорыва. Голос ввинчивается в её голову, сверля череп, сильнее, сильнее, сильнее – пока не замолкает насовсем. Резко, выбитой из-под ног опорой, оплеухой – и Элис видит лису. 
Лиса пробирается под оградой – с зараженной стороны, уталкивая в пробоину своё гибкое тельце. Лиса не выглядит так, как должны больные звери – шкура её рыже-бурая, не черная, глаз всего двое, она дышит, хрипит, и из пасти её не льется ни пены, ни крови, ни гнили. Она выглядит, как любая другая лиса по эту стороны ограды, и Элис замирает и смотрит – как учат не делать еще в первых классах на уроках ОБЖ. Лису несколько раз бьет током –слабо, заставляя дернуться, но не прервать попытки. Лиса все-таки выкарабкивается, оттряхивается, фыркает и оглядывается на ту сторону проволоки. Ничего больше не происходит в зараженном лесу.
Так же поют птицы, так же ветер проходится между крон деревьев - и если так попадают на эту строну зараженные звери, то где же болезнь, где же яд, который она несет. Лиса недоверчиво принюхивается к траве вокруг –чуя разницу по эту сторону границы, достаточную, чтобы быть заметной и недостаточную, чтобы смутить всерьез – и лиса не бежит в ужасе, не визжит и не бросается на Элис. Она идет - и Элис идет за ней. Они пробираются между кустов и опавших стволов, не спеша, но и не пораженно – как гуляет и одна Элис в этом лесу.
Лиса доводит её до длинных железных палок, тянущихся от ограды, и идет по широким деревянным брускам между ними – легко переступая лапами, то ли уверенная в том, что делает, то ли – действительно не чуя разницы столь великой. Уроки школы въелись в память – и Элис давит в себе желание тоже пойти по деревянным брускам, повторяя лису, и избегает её следов.
Элис поступает правильно – как поступала всегда; единственно верным путем, которым можно удержаться в Её стенах. Звук гонга распарывает лес, небо и траву под её ногами – такой же, как в каждый из дней – он отчего-то кажется оглушающим, выбивающим из головы шепот болезни. Три четких, размеренных удара, и Элис не нужны часы, чтобы знать – он не раньше ни на секунду. Теперь коллеги на Станции вольны покидать свои места и идти по домам – она видит это так четко, как если бы вставала вместе с ними, а не была на выходном, в нескольких километрах от них; распорядком четким и нерушимым – гонг никогда не сбивается.
Лиса слышит его тоже, и сперва Элис думает – та просто не ожидала звука; но потом понимает – это больше, чем звук. Гонг заставляет лису прижаться к земле, скалясь, гонг выворачивает её тело – и лиса кашляет, харкая черной, вязкой кровью. Лапы царапают землю, ощеренная пасть наполняется пеной– сперва желто-красной, стремительно темнеющей – наконец, очевидно больная; так, как и должны выглядеть звери с той стороны ограды. Рыже-бурое тело бьется в конвульсиях, зубы её выпадают, позвоночник рвется, выгибаясь под невозможным углом – и слизь течет из ран, он костей, прорывающих кожу. Гниль покрывает её, топит, пока черным не становится мех, пока не утихают конвульсии, не меняется тело – и лиса встает снова, ломано упираясь искореженными ногами.
Зараженная.
Под мехом её, один за другим, открываются черные, пустые глаза. 
Глаза смотрят прямо на Элис, каждый из них, не отрываясь, и отчего-то Элис не страшно.
«Спаси» - вспоминает она хрип, и руки знают липкое чувство крови.
Лису корежит под её взглядом – выгибая тело снова, как если бы гонг был в самом ее взгляде, или как если бы Элис стала свидетелем того, чего никогда, ни в коем случае не должна была видеть. Лиса шипит, словно от физически ощутимой боли, жмурится всеми своими бесчисленными глазами и – в бешенстве - сцепляется зубами в деревянные палки. Безумием, болезнью – она грызет дерево и железо, и дерево гниет там, где она вцепляется. Черные, гноящиеся следы – зараза отравляет даже то, что уже не было живым. Пена её укусов чернеет, пузырится, капает на землю, и капли дымятся, оставляя прожженные отметины. Элис нужно – необходимо – знать, что же будет с ней дальше, но лиса воет на тонкой, визгливой ноте – как могут и не могут живые звери; она никогда не слышала их в такой боли, и Элис кажется – жгутся её глаза, больно смотреть – им обеим больно, и шепот снова сверлит виски – настойчивым неразборчивым гулом; криком, шорохом, воем, мешаниной слов.
Она отворачивается – и крик замолкает.
Ей нужно несколько долгих минут - чтобы вдохнуть, ощутить воздух, тишину, и шепот замолкает, оставляя её голову пустой и гудящей. Когда Элис поворачивает голову, выискивая взглядом лису – её уже нет. Остаются только следы - сгнившая трава на её месте, дерево брусьев, протрухлевшее до земли, черная земля отпечатков лап вместо летней травы. Гниль еще вязкая на том месте, где Элис видела лису– вязкая и жидкая, она впитывается в землю, как отходы, как кровь; неотвратимо, и к концу дня даже это не будет напоминать о заражении. Ликвидаторов не слышно, и Элис прикрывает глаза и впитывает шорох ветра. 
Птицы молчат – но тишиной не мертвой, не испуганной; тишиной, в которой шепот больше не впивается в её мысли, не зовет глубже к лесу – шепот, приведший её туда, куда звал; сказавший так, что его наконец услышали, и Элис слышит, отчетливо и явно – вот только не понимает языка этих слов. Не стоило ей отводить взгляда. Она не рассказывает ни Майку, ни отцу. Элис не нужно представлять, ни нужно ни капли фантазии, чтобы знать наверняка, что было бы,



Ксения Ветер

Отредактировано: 18.10.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться