Станция

Размер шрифта: - +

20.

Дождь приходит внезапно, с первого дня отличный от любого другого дождя.
Темные тучи собираются к Станции – стремительно, затягивая небо, и вода стеной падает на землю. Капли с неба отравляют, въедаясь в почву – черными разводами туши расползаясь по каменным плитам. Капли падают, впитываются и исчезают – так, словно и не было их, как въедается черная гниль болезни. Элис работает на Станции, когда начинается дождь, в лаборатории без окон, и узнает о нем позже многих, выйдя в общие комнаты.
О дожде говорят весь день – встревоженно, выглядывая в окна, прикладывая раскрытые ладони ко лбу и груди – защищающим жестом Станции, и черные капли стекают по стеклам окон. Говорят, этот дождь пришел из-за барьера – отравленной больной водой, и капли дождя барабанят по крышам и листьям деревьев так же, как капли любого другого. 
В первый день они долго ждут, связываясь по телефону с родственниками в других концах деревни – ждут, но дождь не прекращается, и сперва выходит один – младший электрик, раскрывает зонт, спешит от Станции, не оглядываясь – и все они смотрят ему в спину. Ничего не происходит с младшим электриком, и за ним идет следующий, потом еще один, потом вернувшиеся звонят им из своих домов – и к утру расходятся почти все работники, чтобы скоро вернуться. Черный дождь не прожигает зонты и не остается волдырями на коже, не оставляет голых веток вместо деревьев и кустов – и нет ни одной строчки в учебниках о подобном ливне.
Черной пеленой дождь заливает дороги, дома, поля, огороды, озеро и мелкие речки, черный дождь падает на не успевший спрятаться скот и набухающие плоды деревьев, он льет – превращая в беспроглядную серость их дни. Лишь над Станцией клочком остается свет–и свет этот столбом уходит к небу, заставляет ярче сиять её купол –фонарем для ночных мотыльков.
Надеждой, и Майк говорит – пока свет есть над Станцией, есть и над их деревней свет, а мать молчит и плотнее запахивает пальто. Дороги пустынны с приходом ливня, многие не решаются выходить из домов под черные струи. Даже на Станции становится меньше работников - рискуя Её прогневать: кто-то сказывается больным, кто-то берет отгулы, кто-то просто не приходит - и ни один начальник не может их в этом винить. 
Элис не боится дождя – странно, отстраненно, и, может, виной тому клумба тюльпанов, кусты смородины и её седьмой день рождения с залитыми гнилью руками – дня рождения, после которого она так и не научилась кричать. Ей нравится ходить одной по утрам, нравится возвращаться по опустевшим улицам, и иногда она даже идет длинной дорогой, огибая деревню – рассматривая, по-иному видя теперь тихие дома и покинутые участки.
Чувство дождя близко чувству леса, и ей легче дышится в опустевшие дни.

Элис замечает его издалека – фигуру посреди привычной дороги от Станции.
Он стоит без зонта, подняв голову к небу, и Элис подходит и встает с ним рядом.
Зараженный знает о ливне больше неё. Он прикрывает глаза, и на губы его ложится мягкая улыбка узнавания – та, с которой он когда-то смотрел на хлеб и цветы.
- Дождь, - говорит он, и капли черным красят его кожу. – Беги.
Элис опускает зонт, открываясь темной воде, запрокидывает голову и закрывает глаза.
Усталость рабочего дня падает на неё вместе с влагой – стеной, и дождь накрывает её, смывая и усталость, и тоску, и любопытство, и радость, и надежду, и предвкушение, и торжество. Вода едва теплая, быстрая и живая – такая же, как любая другая вода. Она почти ждет, что все изменится – изменится по-настоящему, неотвратимо – наконец, заражая, покрывая болезнью – как должна была заразиться она давно, первым же касанием; должна – но так же ходит с живыми. Когда Элис открывает глаза – зараженного больше нет рядом, и глаза её видят, как прежде. 
Элис знает, зачем нужен дождь – знает, так и не в силах объяснить; загадкой, крючком застрявшей в её грудной клетке, крючком, который дергает зараженный – раз за разом, выворачивая её наизнанку, как свежевал отец мелких зверей. 

Она говорит не Майку – милому Майку, который ждет её дома с ужином и свежим горячим чаем. Ему придется подождать, и Элис идет к лесу, к маленькому дому у самой его окраины.
Дому, в котором всё началось.
- Это я, - говорит она, и слышит, как её дрожит голос, — Это я виновата в том, что пошел дождь.
Элис следовало бы распять – справедливо с каждым, кто прогневал Станцию, кто слушал, кто слышал, кто дышал ядовитым воздухом. Мать не спрашивает, чем же могла Элис так провиниться, не спрашивает, зачем и когда – как не боится мокрой её одежды, темной воды, стекающей по доскам пола. Мать дает ей полотенце – полотенце, которое стоит сжечь после, кидает тряпку на мокрые лужи и отвечает убежденно и грустно.
- Дождь прекратится, - она говорит. – Вернется урожай.
Как если бы это не было счастьем, лишь неизбежным – и Элис помнит.

Родительский дом, ясный день лета - без черного дождя, и солнце заливает участок и её маленькую клумбу, гладит кусты смородины и назревающие ягоды, и ей не нужно спешить ни в школу, ни на работу на Станции- никуда, и всё время мира готово её подождать.
Зараженный сидит рядом с ней у клумбы, пока Элис тщательно перекладывает камни ограды – меняя на новые, раскрашенные Майком в яркие цвета. В детстве он приходил к ней часто, и Элис спрашивает не настойчиво – потому что успела много раз задать одни и те же вопросы.
- Что случилось с миром за оградой? Что-то плохое?
 - Плохое. Очень плохое. Очень много плохих вещей.
 - Что? Расскажи мне, - просит Элис, и складывает зеленый камень к голубому.
Зараженный хмурится, и Элис не уверена – помнит ли он прошлый их разговор, так похожий на этот; не уверена никогда, и иногда он помнит и раздосадовано качает головой, уходит или молчит остаток дня, а иногда нет – и Элис ловит его, выуживая новые ответы. Крупицами, частичками загадки – которую изначально не стоило пытаться разгадать. Если бы Элис знала.
 Он не помнит в этот раз – или помнит, но отвечает иначе. 
- Ты ребенок, - говорит он, и редко говорит о ней так.
Сам зараженный выглядит взрослым мужчиной, с висками, тронутыми сединой, и заражение почти не видно на его лице – ни в чем, кроме глубоких морщин, в коже слишком бледной для человека. Элис не чувствует его старым – как бы ни выглядел он; зараженный, который столько раз умирал у неё на руках –и она говорит с ним, как взрослая, но совсем не так, как отец.
- Нужно отвести тебя на Станцию. Там скажут, что делать.
 Элис уже пыталась отвести его туда, но иногда пробует снова – прощупывая его память, переменчивую и зыбкую. Камешки ложатся ровными, аккуратными рядами, переливаясь цветами радуги. Элис задумывается, выбирая следующий цвет, и зараженный указывает на красно-оранжевый – яркий камень, похожий на язык пламени. Элис уже знает, неочевидное – он так же, как люди, отлично различает цвета, знает и жар, и холод, и любит запах листвы.
- Нет. Только не Станция. Только не Станция. Мне нужен кто-то, кто сможет их спасти.
- Кого - их?
 - Я не знаю, - говорит он со вздохом, так часто, что Элис наизусть знает почти все его ответы. - Не могу вспомнить. Так хочу и не могу, никак не могу.Я должен найти-то кого-то…
Элис знает эти слова, ничего нового, и она пожимает плечами, легко соглашаясь – не всегда можно выудить из него новые ответы, а у неё нет настроения слушать уже известные. 
- Ладно. 
 - Не ты. Не должна быть ты. Ты ребенок, - зачем-то повторяет он, и начинает злить Элис.
 - Ну, можешь попробовать поискать кого-то еще.
Элис берет синий камень, специально игнорируя цвет, выбранный зараженным.
В следующий раз он приходит спустя две недели – долгий срок для неё в детстве, и злость Элис успевает остыть, сменяясь торжеством. Он приходит – приходит к ней, и она сдерживается, чтобы не высказать радость – как если бы по зараженному можно было скучать, как если бы можно было бояться остаться без его загадок и новых каждый раз глаз. 
Тогда она еще верила, что когда-нибудь он может не вернуться.
- Что, никто больше не согласился? - произносит Элис удовлетворенно.
 У неё самые лучшие оценки в классе по физике и математике, по химии и ритуалам она вторая, знает устройство Станции и может даже набросать примерную карту, её отец охотник, а мать младший инженер, и у неё много шансов поступить в университет и быть избранной Станцией – ответственностью и радостью их семьи. Она считает себя в силах справиться с большим, чем дети – детским качеством, которое только учится в себе убивать. 
Он смотрит на неё – узнавая, хмурится, и короткая морщинка залегает между его бровей.
 - На что? – спрашивает зараженный.
Бывает и так – и иногда он не просит никого спасать.



Ксения Ветер

Отредактировано: 18.10.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться