"Стёпкины рассказки"

Дневник офицера.

В начале августа 1919 года кавалерийский полк, которым я командовал, в составе 2-го Подольского корпуса Украинской Галицкой армии начал наступление на Винницу. Два года назад, я даже представить себе не мог, что война придет в те места, в которых прошло мое беззаботное детство.
Господи как прекрасны были эти годы, проведенные в нашем родовом поместье. Приехав на побывку, во время летнего отпуска из Николаевского Кадетского корпуса, я попадал в совершенно другую атмосферу. Казарма, плац, строевые занятия, манеж, вольтижировка, многочасовое сиденье за партами, полевые учения, всё это оставалось в вагоне поезда, когда я нетерпеливо выпрыгивал из него на перрон, не дожидаясь остановки состава. На смену им приходили званые вечера, балы, рыбалка на утренней заре, охота, конные прогулки с местными красавицами.
По утрам меня будила гувернантка-француженка.
— Bonjour, jeune ami. Le soleil était et il est temps que vous vous levez. Vous trouverez une belle journée.
— Bonjour, mademoiselle Jani. Je vais certainement répondre à vos souhaits.
Умывшись, я быстро одевался и спешил на кухню, где меня уже ждал ломоть свежевыпеченного серого хлеба, намазанный тонким слоем коровьего масла обильно политого мёдом и кружка парного молока. Пока я пил молоко и ел бутерброд, кухарки, как обычно, сплетничали. Они обсуждали то проделки молодого конюха, то с восторгом описывали нового управляющего, которого нанял отец, то гадали от кого, понесла дочка мельника красавица Маричка.
Узнав свежие новости, я стремглав летел на берег озера по мраморным ступеням парковой лестницы, мимо белых скульптур и гипсовых ваз, благоухающих ароматом распускающихся роз и пеонов. Сбросив на берегу одежду, я нагишом под визг сельских девок стиравших белье, пробегал по гнущимся доскам мостков и бросался в прохладную воду озера. Вдоволь наплававшись, так, что в мышцах начинала ощущаться приятная лёгкая усталость, я возвращался к берегу. Там меня ждал егерь Збышек, держа в руках простыню. Завернувшись в простыню, я обсыхал, обсуждая с Збышеком, когда лучше пойти на кабана, много ли утки этим летом, вернулась ли пара черных лебедей, в прошлом году облюбовавшая тихую заводь неподалеку от рыбацкого домика.
Потом был завтрак с семьей в окружении мамы, отца и двух сестер, которые за прошедший год стали настоящими красавицами. От женихов отбоя не было. Из Львова, Кракова, даже из самой Варшавы приезжали сваты. Но барышни сватов отравляли назад вручив им по традиции гарбуза. Сестры желали продолжить образование и ни где-нибудь, а в Париже. Мама хваталась за голову, а отец снисходительно улыбался в усы, подкуривая у камина сигару.
После завтрака я до обеда пропадал в конюшнях. Я с малых лет полюбил лошадей, что не могло не сказать при выборе воинской специальности. После обеда я с мадемуазель Жани занимался изучением французского языка, совершенствуя свое произношение и манеру письма. Потом мы отрабатывали танцевальные пируэты на паркете танцевального зала. С отцом мы соревновались в стрельбе из ружей и револьверов, а с отставным гусарским майором, фехтовали на саблях и эспадронах. Сестры мои тоже не сидели без дела. Приставленная к ним мадам Жозефина, обучала их правилам поведения принятым в высшем обществе. Кроме французского сестры учили немецкий и английский языки. Самостоятельно осваивали начальный курс медицины.
По окончании занятий можно было отправиться в гости в соседнюю усадьбу. Сестры прекрасно управлялись с лошадьми и были превосходными наездницами. Они всячески увиливали от поездок в коляске, которые им пыталась навязать строгая мадам Жозефина Морель, предпочитая скакать верхом. Если мы не были в гостях, то к ужину принимали гостей у себя. Тогда господский дом наполнялся гомоном и смехом. Звучала музыка, звенели шпоры, стучали каблуки по паркету в танцевальном зале. Мирные и спокойные времена, пропитанные ощущением простого счастья от первого тура вальса, от первого поцелуя и первой влюбленности.
Даже когда я, получив офицерское звание в стенах Николаевского кавалерийского училища в С-Петербурге, отправился к месту службы, в отпуск я всегда приезжал домой. Сначала сам, а после женитьбы с супругой.
Натали родные приняли без малейших упреков, полностью одобряя мой выбор. Она ответила им такой же теплотой и любовью. Мы вместе гуляли по аллеям парка родительского поместья, скакали на лошадях по проселочным дорогам между полей засеянных овсом, подсолнухом и пшеницей, навещали соседей. Я катал Натали на лодке по озеру среди кувшинок. Мы любовались рассветами. Кормили хлебом прижившихся у нас черных лебедей, которые грациозно прогибая шеи и ничуть не пугаясь, приветствовали нас клекотом.
А потом началась война. Раскисшие от осенних дождей окопы, тесные покуренные блиндажи. Атаки, отступления, горы трупов и бесконечные обозы со стонущими ранеными. Я и сам дважды успел побывать в госпитале, что дало мне возможность после излечения заглянуть в милые моей душе края.
Сестры успели до начала войны уехать в Париж, и благополучно завершив учебу в медицинском университете, обзавелись там семьями. Но теперь вестей от них не было. Мои родители нашли для себя отдушину в Натали – моей супруге и родившемся накануне войны Мареке. Из последнего отпуска я вернулся в полк как раз перед началом Февральской революции и с тех пор не имел известий от своих родных.
Когда на горизонте показались знакомые с детства места, я даже прослезился от нахлынувших воспоминаний. Мой адъютант поручик Ковальчук, зная о том, что я долгое время не имел сведений от родных, вызвался сходить в разведку, взяв с собой пару солдат из взвода пластунов. Я сам обдумывал такую возможность. Связавшись по телефону с начальником штаба корпуса, я доложил ему свой план. После минутного раздумья, он приказал детально изложить всё на бумаге и прибыть в штаб ко времени начала вечернего доклада.
Всё сложилось благополучно, и командир корпуса одобрил мой план. Вернувшись в полк, я передал командование своему заместителю, с которым мы воевали плечом к плечу уже шестой год. В хате, стоявшей на отшибе, собрались вызванные мной денщик Мыкола Ухытько, поручик Ковальчук, командир взвода пластунов сотник Крывенко и два солдата-пластуна с прозвищами Санько Чуб и Костик Леший. Пластуны, как и их предки, Запорожские козаки - фамилий не признавали, наделяя друг друга прозвищами, подчас смешными, но зато точно отражающими характер человека, его наклонности или способности. Я рассказал о предстоящем выходе и о том насколько это важно для меня лично. План был разработан мной со всеми подробностями, и мы потратили час, пока не разобрали его до мельчайших деталей.
В Нагорное мы пробирались разными путями. Части «красных» местами отступили, местами остались на позициях. В суматохе, царившей в их тылу, нам легко удалось добраться до села, переодевшись в крестьянскую одежду. Местом встречи я выбрал дом мельника и не ошибся. Постаревший Казимир, радостно обнял меня, чуть не задушив в богатырских объятиях. Потом он вдвоем с женой быстро накрыли на стол. Пока варился картофель, Казимир рассказывал о том, что произошло в наших краях за время моего отсутствия.
Новости оказались невесёлыми. Мои родители и супруга с сыном, после начала Гражданской войны пытались уехать за границу. Но поезд, в котором они находились, попал под обстрел. Родители погибли. Натали похоронила наших родных в Виннице на городском кладбище. Никто не захотел везти покойников за сотню верст по местам боев. После похорон они с сыном вернулись в поместье. Когда власть захватили большевики, Натали, собрав всё самое необходимое, спряталась в доме у егеря Збышека. Но вскоре власть переменилась. Большевики ушли и Збышек отвез Натали с Мареком в Варшаву. Из Польши супруга должна была отправиться в Париж к моим сестрам. Даже если бы ей не удалось их найти, у Натали было достаточно средств, чтобы начать за границей новую жизнь. Об этом позаботился мой отец, переведя после Февральской революции деньги на счета в европейские банки.
Новая власть продержалась не больше года, и снова в наших краях большевики взяли верх. В нашем поместье разместилась уездная Чрезвычайная комиссия, которой руководил, по словам Казимира, бывший студент из Петрограда – Альберт Коммунаров. Многих селян сгубил он. Особенно доставалось евреям и полякам - семьи которых столетиями мирно жили на этой земле. Остававшихся на конезаводе лошадей реквизировали, управляющего расстреляли. Позже в поместье перебралось и военное командование противника.
Оказалось, что мы прибыли вовремя. Готовясь к отступлению, «красные» собрали в поместье ценности, реквизированные со всей округи. Они готовились вывезти награбленное добро на хлебной барже. Уже и буксир подогнали. Кроме чекистов в поместье находилась артиллерийская батарея и рота пехоты, которая охраняла штаб.
В доме у Казимира я нарисовал своим подчиненным подробный план старинного особняка. Мы определились, кто и в каком месте осуществит диверсию. Ночью мы пробрались в поместье. Через старый подземный ход попали на цокольный этаж. С нами пошли старый мельник и два его сына, которые прятались в развалинах замка от мобилизации.
Много ли могут сделать девять человек? Оказывается много. Особенно если противник успокоившись, что путь к отступлению готов, начал раньше времени праздновать это событие.
Чуб и Леший, убрав часовых на батарее, сняли с орудий замки и закопали их под стеной старого амбара, присыпав сверху соломой. Переодевшись в солдатские шинели, они слились с пехотинцами, которые должны были охранять штаб. Несколько бутылей самогона прихваченных Казимиром сделали свое дело. Через час на ногах остались только мы, да несколько человек внутренней охраны на верхних этажах. Пластуны развлекались почти два часа, испортив затворы на винтовках пехотинцев и выведя из строя, пять пулеметов.
Мы с Мыколой и Ковальчуком справились с охраной баржи. В подвале особняка Казимир обнаружил несколько ящиков взрывчатки. Очевидно, красные при отступлении собирались подорвать господский дом. Теперь нам предстояло потрудиться.
Баржа была пришвартована у грузового причала метрах в ста от огромного подвала, в котором хранились бочки с вином. Сейчас подвал был пуст. Мы стали переносить туда ящики с ценностями, а Казимир с сыновьями на их место устанавливали на барже ящики с взрывчаткой. За полчаса до рассвета, мы, уничтожив следы своей диверсии, спрятались на чердаке конюшни, установив там два пулемета которые по моей просьбе пощадили пластуны. Казимир с сыновьями прихватили из подвала несколько винтовок и десятка два динамитных шашек. Леший и Чуб остались изображать часовых на барже.
На рассвете было назначено наступление нашего корпуса. Я увидел, как в сером небе загорелись красными точками три далекие сигнальные ракеты. Тут же послышались звуки артиллерийских залпов и близкие разрывы. Постепенно звуки канонады стали приближаться. Из слуховых окон чердака двор поместья и лестница, ведущая к берегу прекрасно просматривались. Разделив секторы обстрела, мы приготовились к бою.
Первым поднял тревогу командир батареи. Не найдя своих часовых и обнаружив пропажу орудийных замков он истошным голосом закричал: — Измена, нас предали! Сбежали трусливые собаки! После чего скрылся в особняке.
От его крика начали просыпаться пехотинцы. Несколько снарядов разорвавшихся совсем близко, добавили в их движения скорости. Толпа солдат, похватав винтовки, побежала к барже. Изображая часовых, Леший и Чуб сразу дали предупредительный залп в воздух, но это не остановило панически бегущую толпу обезумевших от страха красноармейцев. Тогда Леший лег за пулемет и выпустил очередь перед ногами пехотинцев. Толпа остановилась, осыпая «часовых» оскорблениями и угрозами. На звуки выстрелов из особняка начали выбегать чекисты и остававшиеся внутри часовые. Командиры и сотрудники штаба покинули здание последними.
Мы ждали этого момента. Два пулемета и три винтовки начали свою смертоносную работу. После первых выстрелов противник пришел в движение. Первыми к барже рванули пехотинцы, за ними чекисты и штабники. Охрана штаба начала отстреливаться. Но силы оказались не равны. Солдаты, оказавшие сопротивление, остались неподвижно лежать на мраморных ступенях лестницы.
Леший поняв, что дальше сдерживать толпу он не сможет, встал из-за пулемета. Мы тоже прекратили огонь. Стрелять в мечущихся в страхе людей, которые из противника превратились в орущую толпу, панически пытающуюся спастись - было не по мне. Сотник Крывенко убрал пальцы с гашетки пулемета и перевернувшись на спину закурил.
Среди обезумевшей толпы метался белобрысый молодчик с длинными до плеч волосами, в кожаной куртке с маузером руке.
— Это Комиссаров! — пальцем указал на белобрысого Казимир.
Он стал целиться в чекиста. Сухо щелкнул выстрел, но пуля ударилась в металлический борт баржи и взвизгнув срикошетила.