Сто тысяч миль

Размер шрифта: - +

Глава 1. Кларк

На пыльных тропинках
Далёких планет
Останутся наши следы
Или нет…

Удар сердца — и стыковочный шлюз расходится в стороны, выпуская из механических щупалец корабль. Мои внутренности скручиваются так сильно, что хочется сжаться в комочек и выпутаться из ремней безопасности. Вдохнуть. Но я сижу смирно. В глазах напарников вижу те же неуверенность, предвкушение и лёгкий страх.

— Текущая скорость — триста миль в час, сто двадцать миль до поверхности, — вклинивается в тишину механический голос системы оповещения. — Включены боковые стабилизаторы и первичная система торможения, инерционные компенсаторы будут запущены при достижении семидесяти миль до поверхности.

— Приятного полёта, — пошутил кто-то из ряда справа. — Прибываем в пункт назначения «Ад» через двадцать минут тридцать секунд.

Волна нервного смеха пробежала по рядам. Корабль вдруг резко тряхнуло, он отклонился от курса, взяв левее, ремни натянулись, выбивая воздух из лёгких. Уэллс сжал мою руку, обмякшую на подлокотнике. Нормально.

— Ты знаешь, что с земли даже соскребать будет нечего, если мы рухнем на такой скорости? Ты ничего не почувствуешь, расслабься.

— Никто не испытывал эту штуку в действии уже триста лет, понимаешь? А я почему-то в неё села.

Уэллс хмыкнул, давая понять: его не обмануть.

— Ты больше боишься Земли, чем смерти.

— По-моему, это одно и то же.

— Разве?

Нет, но мне было действительно страшно.

Я никогда не знала другого мира. Рассказы о нём напоминали старые легенды или пустые фантазии, а видео и фотографии в учебниках смахивали на плод компьютерной графики. Не было другого мира, других истин и других правил — для меня и для других одиннадцати тысяч человек на борту орбитальной станции «Ковчег».

Да, нас осталось всего одиннадцать тысяч. Возможно, мы были последними представителями своего вида, которые трусливо отсиживались в консервной банке на геостационарной орбите. Человечество сначала снесло мощнейшей световой волной термоядерных реакций, а затем добило остаточное излучение. В той войне все средства были хороши: не обошлось и без «грязных» бомб, которые закончили начатое мегатонными водородными. Они не сносили города, не сжигали людей в щелчок пальцев — просто убивали радиацией, медленно и незаметно. С тех пор Земля молчит уже триста десять лет. Возможно, потому что говорить некому — или никто даже не догадывается, что мы ещё здесь.

Но мы здесь. И сначала нас было больше, пока неудачные попытки переворотов и острая нехватка ресурсов не выкосила почти половину. Особенно жестокой была Первая Революция. Канцлер покусился на одну из фундаментальных норм общества — принцип справедливости наказания — и даже за самую глупую провинность можно было отправиться исследовать космос без скафандра. «Ковчег» погрузился в анархию. Ведь какая разница, сколько ещё преступлений ты совершишь и каких именно, если наказания хуже смерти уже не придумать? Доходило до абсурда, что своровавший порцию еды вырезал половину сектора нашего кольца. И это было страшно. В конце концов, порядок восстановился, наказание соответствует преступлению, а самих нарушителей теперь наказывают другим способом. Вместо выброса в космос используют их как фабрику биоматериалов: донорской крови и органов. Космическая радиация никогда не щадила никого. Поэтому мало кто думал стать преступником и ещё меньше хотело им стать. Жить, пока тело растаскивают по маленьким кусочкам — перспектива куда более ужасная, чем быстрая смерть от кессонной болезни при открытии шлюза в открытый космос. Да и мало кто стремился к правонарушениям — слишком уж замкнутым было пространство и слишком уж много свидетелей оказывалось вокруг. Рано или поздно преступников всё равно ловили. И наказывали.

За свои знания и способность обернуть их в нудные формулировки я всегда получала безоговорочное «отлично» от учителей, была одной из лучших в своём классе и могла бы даже претендовать на место в инженерном или медицинском отсеке. Туда брали только лучших из лучших. Строгий проходной балл, до скрипа пустая история нарушений, никаких поблажек и, само собой, никаких «ну, посмотрим, может, что-то из тебя и получится». Следующей ступенью по порядку, но не по важности были профессии социальные: учитель — знаток людских душ, превращающий отдельную личность в полезную часть общества, и управленец — человек, который знает, куда идти и как именно туда добраться. Все мои сверстники страстно хотели пополнить ряды этих четырёх профессий, да и я тоже. Подсознательно, подчиняясь воле коллективного разума. Но я не могла. Как и ещё сотня таких, как я.

Нас готовили к другому. Нас учили усерднее и создавали более совершенными. Мои родители никогда не скрывали факта, что меня вырастили в инкубаторе, предварительно удалив из ДНК все «порченые» гены и участки, отвечающие за болезни и другие изъяны. Генные инженеры создали новое поколение «Ковчега», адаптированное под любую подлость: радиацию, физические нагрузки, травмы, гигантские объёмы информации для запоминания и анализа. Всего в эксперименте «Новое поколение» участвовало сто сорок пять эмбрионов. До восемнадцати дожило всего сто. Для нас определили совершенно особую миссию ещё в тот момент, когда каждый из нас плавал в пробирке в форме делящегося скопления клеток.



Анна Панина

Отредактировано: 28.11.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться