Странное лето

Часть 16

Это были письма. Из Франции. От мужчины по имени Мишель. Когда-то он с отцом - казачьим офицером эмигрировал с белогвардейскими войсками во Францию. Его мать со старшим братом остались в России. Никаких связей с Родиной у Мишеля не было все эти годы.

Он пишет, что отец очень тосковал, много рассказывал сыну о родных ему людях в России. Теперь, в конце 90-х, когда Мишелю исполняется девяносто два года, ему удалось через организацию по воссоединению семей найти Лукерью Никитичну, которая недолго была женой его репрессированного брата, похоронила его, вернувшегося из лагерей с тяжелой формой туберкулеза, похоронила их с Мишелем мать, свою свекровь, и является после этого единственной, хоть и не кровной родственницей Мишеля.

С тоской старик вспоминал, что ему настолько несладко пришлось вдали от Родины, что пришлось молодому красивому парню стать альфонсом-приживалой  у престарелой богатой дамы, терпеть много лет ее капризы, исполнять все ее желания.  И хоть жизнь его была сытой, и, в конце концов, дама после смерти оставила ему дом в центре Парижа и большое состояние, Мишель считает, что жизнь его пропала зря, истрачена впустую, ведь даже детей у него нет. В каждом письме он приглашал Лукерью Никитичну в Париж, ему хотелось увидеть и обнять родного человека.

Кроме писем из Франции, в стопке отложенных Людмилой бумажек было несколько писем из Тулы от некоей Татьяны, называющей Лукерью Никитичну мамой.

- О дочке Людмиле слышал, о внучке Светлане слышал, а о Татьяне – нет, - размышлял Алеша. – Это, что же еще одна дочка или это и есть второе имя Людмилы, о котором она упоминала?

В письмах Татьяны все сводилось к жалобам на одиночество, рассказам о неприятностях на работе, высокой квартирной плате и коммунальных платежей.

И все! Ни о какой Светлане речь не возникает! Никакой Англии нет на горизонте!  И как это все понимать?!!

А еще, кроме писем, были записки, подписанные витиеватой подписью, каждая буква, которой была подписана без сокращений: Федор Доркин. И в конце еще и вензель, как у знатного дворянина.

- Ничего себе самомнение! – подумал Лешка. – Однако, для чего этой Людмиле записки Доркина? В них, вроде ничего примечательного нет? И всего-то их три штуки. Обычные такие записки, банальные, малюсенькие.

Первая была очень короткой:

«Приезжает брат. Задержусь.

Федор Доркин»

И даты даже нет.

Вторая более пространная, хоть и не менее, на первый взгляд, незначительная:

«Лукерья Никитична, дорогая, смогу прийти только завтра, после шести. Все, о чем Вы меня просили, выполнил. Подробности при встрече.

Федор Доркин»

- Что за манера не проставлять дату, вот и гадай теперь, недавно она была написана или год назад? А может, Лукерья уже десять лет ее хранит, что в ее годы значит год, два или десять?

«Заинтригован вашим обещанием показать нечто великолепное», - гласила третья записка. – «Смогу насладиться роскошью общения с Вами только тогда, когда приготовите обещанное. С нетерпением жду.

Федор Доркин»

И тут, наконец-то, дата! Со дня написания этой записки прошло более полугода.

- В любом случае все это достаточно загадочно! На что рассчитывала эта Людмила, когда рассказывала мне о письмах из Англии от дочери Светланы? Думала, что парень я простой, английский от французского, старика Мишеля от молодой женщины Светланы не отличу, а то и вовсе в эти письма не загляну?

Так что, пусть подождет «приведение» своей добычи. Пока она думает, что я в тюрьме, у меня есть время поразмыслить.

Лешка взял документы и вышел из дома, чтобы положить в тайник на своей верхотуре эти чужие письма. Там они не промокнут даже под проливным дождем и там их, наверняка, не будут искать во время обыска, а эту возможность после сегодняшнего ареста Лешка уже не мог исключить.

Письма эти его, конечно, озадачили, разобраться в них сразу было очень трудно, но особенно взволновали парня записки Федора Доркина. Он прямо кожей почувствовал к нему ту ревность, которую ощущал позавчера на кладбище, и после похорон, когда видел откровенные ухаживания этого очкарика за его Ленизой. А хотя, какая же она его, если на свидание к нему не пришла? Сама не захотела или кто-то помешал? И не этот ли самый Доркин? Он вдруг вспомнил, что их разговор о чем-то, хранящемся теперь у Ленизы, слышал Доркин. Явно слышал.

Лешка невольно стал вглядываться в ту сторону, где должен быть дом Федора Доркина.

 Раньше там жили другие люди, они продали дом и уехали, когда Алексей был еще на первом курсе института. О том, кто на их место вселился, Алексей не интересовался. Как теперь оказалось, напрасно.

На улице горел фонарь. Он раскачивался от ветра, и пучок света раскачивался вместе с ним. Собачонка у Соболевых лаяла с подвыванием, жалобно и тоскливо.

- Может, ее и не кормили сегодня, - подумал Алеша. – Жалко, что вчера не успел хорошенько порыться в доме Лукерьи, Людмила помешала, в результате теперь в моих руках только те крохи, которые собралась унести она, но там, в доме наверняка еще остались письма или бумаги, которые могут пролить свет на все эти события. Но зажечь свет опасно, а в окна солнце заглянет еще нескоро. Да и «приведение» может снова пожаловать, она ведь фотографии в тот раз не успела выкрасть. Ну, до чего же не хочется позволить ей сделать это! Да…а, что же такое отдала тетка Ленизе, что оказалось таким опасным для жизни их обоих?