Странный век Фредерика Декарта

Глава 2. Призвание

…Дождь не прекращается уже третий день. С утра чуть-чуть прояснилось, и я вышел пройтись по городскому парку. Обычно по ал­леям снуют матери и няни с детьми, торговцы развозят на тележках мороженое, студенты представляют для туристов живые статуи Ри­шелье, Генриха Четвертого или принца Конде. Но сегодня было тихо. Только слышалось то тут, то там, как на землю падают недозрелые каштаны. Я прогуливался по парку и вспоми­нал рассказы дяди и отца о детстве в родном городе. В этом самом парке юный Фредерик познакомился с мальчиком, который скоро стал его лучшим другом, с испанцем по имени Алонсо Диас. Отец Алонсо, моряк из города Виго, когда-то решил навсегда бросить якорь в ла-рошельской гавани. Он женился на быв­шей прихожанке гугенотской церкви, которая приняла католичество. Жан-Мишель Декарт ворчал, если Фредерик просил разрешения пойти к Алонсо, но это была скорее дань при­личиям и социальной роли, которую он был вынужден играть. Как вы помните, пастором он стал не по призванию и в душе был убе­жден, что различий между католичеством и реформатством гораздо меньше, чем меж­ду любой религией и современной наукой. Так что Фредерик после школы беспрепят­ственно играл с Алонсо и часто бывал у него дома, где на стол за обедом ставили кувшин напитка из разбавленного вина с мелко на­резанными фруктами с красивым названием «сангрия» (маленького пуританина немного шокировало, что его другу родители тоже на­ливали стакан). После обеда Мануэль Диас брал гитару и хриплым голосом пел баллады о жестоких маврах и неприступных краса­вицах Кастилии. Фредерик оказался очень восприимчив к иностранным языкам (может быть, из-за двуязычия, которое его окружало с раннего детства) и скоро стал все понимать. Во взрослые годы он помимо двух родных языков – французского и немецкого – из жи­вых языков свободно говорил по-английски и немного хуже – по-испански.

Но я зачем-то вернулся назад, хотя детство Фредерика давно было позади. Начались годы студенчества.

В Париже ему пришлось нелегко. Стипен­дия, назначенная церковью, оказалась очень скромной. Помощи ждать было неоткуда – мать с младшими братом и сестрой кое-как вела дом и оплачивала детям школу на свою вдовью пенсию и крошечную субсидию церк­ви, рассчитывая, что старший сын скоро сам начнет ей помогать. Небольшое наследство после смерти доктора Картена из Потсдама (пережившего Жана-Мишеля всего на год) лежало в неприкосновенности на самый чер­ный день. Бабушка Амели скорее сшила бы Максу и Шарлотте тетрадки из старых счетов с чистой оборотной стороной, чем потратила бы из этого наследства хотя бы пфенниг на текущие расходы.

В университете Фредерик очень скоро стал одним из самых блестящих студентов. Это получилось не само собой. Он проводил куда больше времени в архивах и библиотеках, чем на студенческих пирушках, и, по его соб­ственным словам, с живыми людьми общался в те годы реже, чем с мертвыми. Квалифика­ционную работу на степень лиценциата он на­писал, как я уже говорил, о поэтах-гугенотах, а один из них, Гийом дю Бартас, настолько его вдохновил, что его жизнь и творчество стали темой небольшого эссе, которое Фредерик представил на соискание академической пре­мии. Он получил эту премию, оказавшись на голову выше своих конкурентов, и с этого мо­мента о нем заговорили в научных кругах.

Жил он в пансионе для студентов рефор­матского вероисповедания, который содержа­ли немолодой священник и его жена. Полука­зарменный-полумонастырский распорядок этого заведения мало подходил тем, кто шел в университет за радостями студенческой жизни. Но Фредерик ведь был сыном Амалии Шендельс: он и не почувствовал никаких осо­бенных притеснений. Привычка к дисципли­не и методичному труду давно стала его вто­рой натурой. Он умел делить свои интересы на главные и второстепенные и, если времени на все не хватало, вычеркивал второстепенное недрогнувшей рукой. Когда он не пропадал в библиотеках, то бегал по частным урокам или писал для колонки исторических курьезов в «Меркюр де Франс». Иногда он ходил в теа­тры и на концерты. Веселых компаний не чу­рался, но времени на них тратил гораздо мень­ше, чем это обычно делают вырвавшиеся из родительского дома двадцатилетние юноши.

Что касается дел сердечных, они не числи­лись в «главном». Здесь он, по собственному позднему признанию, отставал от товарищей. Фредерик до сих пор не мог забыть Элизу. Безнадежность своей любви он прекрасно со­знавал. Но находить доступных девиц ему ме­шали робость и какое-то врожденное целому­дрие. Он знал, что при своих честолюбивых планах ни в коем случае не должен жениться рано, и хранить невинность неизвестно доку­да, конечно, не собирался. Однако и навязчи­вого стремления ее лишиться у него не было. Он не хотел, чтобы это произошло как попало и с кем попало. В результате «это» случилось с ним только в двадцать два года на третьем курсе университета, причем довольно неожи­данно.

В их студенческой компании была одна девушка, чья-то сестра или кузина, дочь про­фессора химии из Политехнической шко­лы. Звали ее Колетт Лефевр. Все приятели Фредерика были в нее немного влюблены. Колетт никого не выделяла, держала себя с ними ровно и по-товарищески. Так же вела она себя и с молодым Декартом, но очень быстро сложилось, что они стали проводить друг с другом много времени. Вместе обедали в дешевом студенческом кафе, вместе броди­ли по Лувру и Люксембургскому саду, вместе ходили к букинистам на набережную Сены и радовались, как дети, если удавалось прочи­тать что-нибудь, не покупая, быстро-быстро пролистывая страницы. Колетт даже ино­гда по воскресеньям ходила с Фредериком в протестантскую церковь Троицы на бульваре Клиши, поскучать, как она говорила, и скром­но сидела там в уголке.