Странный век Фредерика Декарта

Глава 3. Страшный год

Я подхожу к самой мрачной странице его жизни. Гражданин Франции по рождению, но немец по крови, он не сразу воспринял франко-прусскую войну как свою личную ка­тастрофу. Когда армия Наполеона III высту­пила за Рейн, он только что вернулся из Гей­дельберга и скорее уж сочувствовал немцам, по чьей земле теперь шагали чужие войска. Патриотический подъем, царящий вокруг, оставил его в недоумении. Он не сомневался, что французы скоро будут отброшены к соб­ственной границе, и желал именно такой раз­вязки, причем как можно скорее.

Так уж вышло, что в первой половине жизни он едва ли определенно считал себя немцем или французом. У него было два род­ных языка. Первым стал немецкий, который связывался в памяти с детством и матерью. Он запомнил его как язык нудных поучений, слащавых песенок, которые пасторша пела своим детям, когда была в хорошем настро­ении, и брани, которой она осыпала «про­клятую Францию», если утром вставала не с той ноги. Впоследствии Фредерик открыл и полюбил стройный и точный язык филосо­фов, возвышенный язык поэтов, однако пер­вое воспоминание о немецком как средстве выражения грубых и примитивных эмоций осталось в его сознании невыводимым пят­ном. Французский, если вы помните, он как следует выучил только перед поступлением в школу – и сразу принял его умом и серд­цем. Все свои книги он написал на француз­ском, хотя для немецких изданий сам сделал авторский перевод.

И тем не менее Фредерик всей душой лю­бил родину предков. Там он чувствовал себя почти как дома. В какой-то степени даже боль­ше, чем дома, потому что в обычной жизни он не отличался общительностью, это всегда стоило ему усилий, а в Германии легко приот­крывался. При его способностях к языкам ни одна особенность местного произношения не представляла для него труда. Он подхватывал их со слуха, непринужденно вступал в беседы с разными людьми, привозил из поездок но­вые диалектные выражения, пословицы, пес­ни. Помню, в Ла-Рошели он любил напевать одну баденскую песенку, печальную песенку о трех кроваво-красных розах, упавших на землю перед неким юношей, страдающим от ревности и неразделенной любви. У песни был красивый замысловатый мотив, и начи­налась она словами: «Jetzt kam i ans Brünnele, trink aber net». Он пытался научить этой пес­не отца и тетю Шарлотту, чтобы можно было петь вместе за столом, но они, точно такие же немцы на три четверти своей крови, только вскидывали брови: «Что за странная идея, Фред? Почему мы должны петь эту тарабарщину?»

При этом родился он во Франции, был подданным императора Франции, француза­ми были его далекие предки, по крайней мере со стороны отца, да и внешне он выглядел как типичный уроженец французского юго-запа­да. Когда в ходе войны молниеносно насту­пил перелом и немецкие солдаты ступили на французскую землю, Фредерик счел себя обязанным защищать родину, даже полно­стью сознавая, что ему придется стрелять в людей, в которых течет та же кровь, что и в нем самом. Однако не раз и не два он ловил себя на мысли, что в случае успешных насту­пательных действий французов мог бы отпра­виться в Германию и там воевать против соб­ственных соотечественников.

Подкрепил бы он свои мысли делом, со­путствуй победа французской армии, я не знаю. Думаю, что вряд ли. Но анализировал он их потом очень долго и подробно, они бес­покоили его многие годы. Если хотите знать мое мнение, дело было вот в чем. До 1870 года профессор Декарт не знал разлада между сво­ей немецкой кровью и французской почвой, он был настоящим европейцем и ученым, который смотрел шире государственных гра­ниц, а мыслил совсем другими категориями. Не то чтобы понятие «родина» было для него пустым звуком. Не пустым. Но и не самым главным – правда, только до того момента, когда ему пришлось выбирать по-настояще­му. Когда военный конфликт двух стран, к каждой из которых он имел отношение, за­ставил его задуматься, кто он такой и где его место, он нашел единственный приемлемый для себя выход – протестовать против этой войны, ненужной Франции, катастрофиче­ской для Франции. А после того, как ожида­емая катастрофа произошла, – пойти воевать за Францию.

Едва пруссаки вторглись в Эльзас и Лота­рингию, он оставил свою кафедру и пошел на сборный пункт. По возрасту он уже не подле­жал мобилизации и даже не умел стрелять – в юности мог бы научиться у приятелей отца, которые били бекасов в Пуатевенских боло­тах, но к охоте всегда испытывал отвращение. И все-таки, какой безумной ни выглядела эта затея в глазах родственников, друзей и кол­лег, профессор Декарт не мог поступить ина­че. Кстати, хорошее зрение, чудом не испор­ченное многолетними бдениями над книгами, и твердая рука помогли ему даже в тридцать семь лет очень быстро овладеть стрелковой подготовкой. После двухнедельных учений его определили в корпус – к счастью, не мар­шала Мак-Магона[1], очень скоро сдавшегося после кровопролитного сражения при Седане вместе с императором и армией, а генерала Ви­нуа. На войне он пробыл несколько месяцев, воевал в Лотарингии, Шампани, на подступах к Парижу, в Бургундии. Война для него за­кончилась на подступах к Орлеану. В ноябре, перед самой сдачей города, он был тяжело ра­нен и контужен. Повезло ему, если здесь мож­но говорить о каком-то везении, в одном – он попал в прифронтовой госпиталь в городе, до которого пруссаки так и не дошли. Потом он смог перебраться оттуда в Ла-Рошель, тоже оставшуюся не оккупированной, и дождать­ся там перемирия, которое позволило ему в начале марта вернуться в Париж.

Про обстоятельства, при которых его оглу­шило взрывной волной, исхлестало осколка­ми и шальной пулей повредило колено, он рассказывать не любил, так что я не смогу об этом написать. На портрете 1880-х годов, который висит в галерее Коллеж де Франс, художник польстил профессору Декарту и изобразил его без шрама на шее. Скорее все­го, так захотел сам Фредерик. Он не выносил, когда из его участия в войне пытались сделать нечто героическое. Свою военную медаль хранил, но не надевал, а если его пытались разговорить на эту тему, односложно отвечал, что просто выполнял свой долг, и любой на его месте поступил бы так же. Малознакомых людей немного удивляло, как при всегдаш­нем безразличии к собственной внешности он каждый раз, выходя на публику, тщатель­но заматывал шею платком и натягивал по­выше воротник сорочки. С правой стороны у него там был след от глубокой раны, которая едва не разорвала артерию. Первые недели и месяцы ему стоило немалых усилий держать голову прямо. Не так опасно, но по отдален­ным последствиям гораздо хуже получилось с раздробленной коленной чашечкой. Кости плохо срослись, поврежденный сустав почти утратил гибкость, и, как врачи ни старались, заметно хромал профессор Декарт всю остав­шуюся жизнь.