Странный век Фредерика Декарта

Глава 4. Депрессия

– Мишель?..

Моя жена Мари-Луиза смотрит на меня обеспокоено. Я сразу понял, что случилось: пока я дремал после обеда, она заглянула в бумаги на письменном столе. О том разговоре с матерью, состоявшемся в середине двадца­тых годов, незадолго до ее смерти, я никогда никому не рассказывал. Теперь она, конечно, решила, что я спятил.

– Мишель, послушай... – она подходит и касается губами моего лба. – Ты не заболел?

Смешно, но я давно не чувствовал себя так хорошо. С тех пор как по утрам я стал ра­ботать над этими воспоминаниями для вас, профессор, у меня даже пальцы стали мень­ше дрожать. Убери вязание, Мари-Луиза, присядь рядом, посмотри на меня. Я повторю тебе в здравом уме и трезвой памяти: все это правда, от первого до последнего слова...

Внезапно я замечаю, что произношу это вслух.

– Я не в этом сомневаюсь! – ее губы тря­сутся. – Ты просто не смог бы такое выду­мать! (Ну, спасибо, дорогая…) Но ты молчал столько времени, а теперь взял да и вывалил наши семейные тайны совершенно незнако­мому человеку, чтобы он это опубликовал! Нам с тобой немного осталось, мы потерпим, но наши дети, внуки... Каково им будет жить после того, как вся Франция узнает об их лю­бимой бабушке и легендарном двоюродном дедушке?..

Я молчу. После секундной паузы она до­бавляет:

– И все-таки не могу поверить, что ты, ко­торый всегда выставлял свою мать чуть ли не святой…

Но я и теперь молчу. Понимаю, что она права. Когда ваша книга будет опубликована, мне еще не такое придется выслушать от до­черей. По правде говоря, только моя старшая дочь помнит дядю Фреда. Младшая родилась незадолго до его смерти, а сын и вовсе «разми­нулся» с ним на три года. Бабушку со стороны Декартов они все вспоминают очень тепло, но лучше всех ее знала опять-таки Мадлен, стар­шая. Когда я уходил на войну и Мари-Луиза решила перебраться с детьми к своей толь­ко что овдовевшей тяжелобольной матери, тринадцатилетняя Мадо заявила, что мама с младшими пусть едет к бабушке Аннет, а она останется в доме на улице Вильнев с бабуш­кой Клеми, которую тоже нельзя оставлять в одиночестве. Нам пришлось согласиться. Мадо, конечно, живет далеко и книгу получит еще не скоро, но когда тираж выйдет из печа­ти, я буду каждый день с трепетом ждать меж­дународного звонка. Неизвестно, что скажет и сын, он-то, в отличие от сестер, видит меня каждый день. Об истории нашей семьи он име­ет самые общие понятия, досуг ему больше нравится проводить на футбольных матчах, а любой литературе он предпочитает детективы и шпионские романы. Но он полный тезка сво­его знаменитого родственника и считает, что это его кое к чему обязывает. Ну что ж, я ведь обещал вам правду и ничего, кроме правды. Для любого художника или ученого (благо­даря вам я сумел почувствовать себя немного тем и немного другим!) однажды наступает момент, когда, чтобы быть хорошим худож­ником или ученым, просто невозможно одно­временно оставаться хорошим мужем, сыном, братом – ибо «враги человеку домашние его»[1]. Не обещаю, что смогу до конца быть бесстраст­ным и беспристрастным, но хотя бы попробую.

В Страсбурге Фредерик остановился толь­ко на пару недель – перевести дух, привы­кнуть к своему новому положению, обдумать, что делать дальше. Задерживаться здесь на­долго не хотелось. Он в принципе не плани­ровал остаться в Германии, не хотел внима­ния к себе, вопросов, толков о своей мнимой шпионской деятельности, даже сочувствия не хотел. Поэтому сразу вычеркнул Потсдам, Берлин и своих родственников Картенов из списка возможных пристанищ. И тут при­шло приглашение из Фрайбурга – прочитать в курсе всемирной истории период, относя­щийся к XVI–XVII векам. Это было почетное предложение, в нынешней ситуации он едва ли мог рассчитывать на такое.

Через месяц на рождественском обеде у ректора профессор Декарт оказался за столом рядом с женой одного из попечителей универ­ситета, банкира Микеле Фантоцци, итальянца по происхождению. Она тоже была итальянка, и звали ее, как ни удивительно, Кьяра: имя, означающее в переводе «светлая», совсем не подходило к ее жгучей южной внешности. Это была роковая встреча. Профессору Декар­ту было уже под сорок, но до сих пор судьба оберегала его от сильных страстей. Он считал, что, даже если родился с не самой холодной кровью, кальвинистское воспитание и почти монашеская дисциплина первых лет взрослой жизни навсегда вытравили у него способность самозабвенно увлечься женщиной. Соблаз­нов, правда, тоже было немного... Кьяра Фан­тоцци сначала не вызвала у него подозрений. Светская женщина, жена банкира, увлечена благотворительностью, – ничего, кроме лег­кого флирта, он от этого знакомства не ждал. И ошибся. Оно обернулось сокрушительной страстью, которая чуть его не погубила.

Госпожа Фантоцци захотела в тот день испытать свои чары на новом внештатном профессоре, и это ей удалось. Рассказ моей матери позволяет представить, в каком смя­тенном состоянии находился Фредерик в те последние часы перед высылкой. Я думаю, он держался до последнего мгновения, однако, как только его «конвоиры» вышли из вагона и поезд пересек новую германскую границу, отодвинутую на запад, самообладание поки­нуло его. Стержень, на котором держалась его личность – вера, дисциплина, любовь к нау­ке, – не сломался, но был основательно рас­шатан. Только необходимость зарабатывать на жизнь заставляла его вставать с кровати, умываться, одеваться, завтракать, выходить из дома, подниматься на кафедру...