Странный век Фредерика Декарта

Глава 6. Профессор новейшей истории

Две парижские недели основательно его встряхнули. Вернувшийся после восьми­летнего изгнания профессор Декарт не уз­навал Парижа и сначала держался неловко и подозрительно, как крестьянин на ярмарке, который уверен, что все хотят его обмануть и ограбить. Проталкиваясь сквозь оживлен­ную толпу на вокзале, он заранее решил не принимать никаких предложений от Кол­леж де Франс. Зачем ему вся эта суета? Его дом теперь в тихом шотландском городе, а кафедра – в Королевском Колледже. Но приступ слабости длился недолго. Уже на третий день он опять сроднился с городом, где провел юность и то благословенное де­сятилетие, когда написал свои лучшие кни­ги. Теперь профессор Декарт уже не верил, что мог так долго прожить без французской речи, без старых друзей, без этой густой на­электризованной атмосферы интеллекту­альной жизни, которая всегда заставляла его напрягать ум и стремиться за пределы своих возможностей.

Условия, предложенные в Коллеж де Франс, совпали с его ожиданиями. «Мы внимательно следили за вашим путем в нау­ке, даже когда он пролегал далеко от наших стен, – высокопарно промолвил ректор. – Мы знаем все ваши новые блестящие работы. И сейчас считаем вас еще более достойным, чем двадцать лет назад, занять профессорскую ка­федру».

Неумеренные восхваления заставили профессора Декарта насторожиться. После всего, что случилось, у него было не меньше оснований задаться вопросом, достоин ли его Коллеж де Франс. В этих стенах он никогда не встречал столько доверия и понимания, сколько обнаружил в Абердине. Он слишком хорошо помнил и военный суд в лекционной аудитории, и залпы во внутреннем дворе Кол­лежа, и брызги крови на майской листве. Не забыл он и о том, что тогдашний ректор и кол­леги-профессора безоговорочно осудили его в 1871 году за слишком радикальную для них политическую и гражданскую позицию. Кто-то из них написал на него донос. Несколько человек были свидетелями обвинения на его собственном процессе. Кровь бросилась в голову от еще одного воспоминания – на следующий день после того утреннего засе­дания коммуны, где он обсуждал план рефор­мы начального образования, профессора в Коллеже, осведомленные обо всем из вечер­них газет, смотрели на него с ненавистью и презрением и демонстративно обходили его протянутую руку. Почти все они остались на своих местах, он тотчас их узнает, как только увидит. Это его суд, тюрьма и изгнание соста­рили не на восемь лет, которые прошли, а на все пятнадцать и превратили в совсем дру­гого человека, а для ученого мужа, ведущего благополучный и размеренный образ жизни, годы катятся плавно, почти не отражаясь на лице... Но почему это Коллеж вообще о нем вспомнил? Мало ли докторских диссертаций защищается во французских университетах каждый год? Мало ли осталось во Франции именитых историков даже после того, как многие из них были изгнаны, уехали сами или замолчали?

– Для чего вам нужен именно я? – спросил профессор Декарт. – Пока я жил за границей, я совсем не занимался своей прежней темой, историей Реформации во Франции. Доволь­но затруднительно было заниматься фран­цузской историей, находясь совсем в другом месте.

– Я понимаю. – Ректор внезапно отбросил свой наигранный тон и заговорил совсем дру­гим голосом. – И поверьте, той роли, которую Коллеж де Франс тогда сыграл в… хм… пово­роте вашей судьбы, приведшем вас за границу, не одобряю. Сейчас, досточтимый профессор, я хочу заполучить вас как одного из лучших специалистов по современной истории Ев­ропы. Заниматься «домашними» делами, де­лами далекого прошлого – чем древнее, тем лучше! – желающих у нас много. А вот раз­бираться в событиях нашего стремительного века профессора Коллеж де Франс не могут или не хотят. Мне понравились ваши статьи из цикла «Девятнадцатый век». Я вижу в них не только глубину и блестящий анализ, но и еще два очень важных для меня достоинства. Вы всматриваетесь в настоящее с научным интересом, с азартом и, я бы даже сказал, с симпатией, а не с академической утомленной брезгливостью. При этом вы далеки от поли­тической конъюнктуры. Я правильно пони­маю, что вы не принадлежите ни к какой пар­тии?

– Спасибо, что перестали говорить со мной как со слабоумным. – Профессор Декарт не­много успокоился. – Да, я не принадлежу ни к какой партии, считаю, что научной объектив­ности это только мешает. Но если говорить о политических взглядах, то они у меня, конеч­но, есть. С 1870 года они не очень изменились. Разве что теперь я не так безоговорочно верю в то, что республиканский строй представ­ляет собой более прямой путь к социальной справедливости, чем монархический...

– Времена меняются, – уклончиво заме­тил ректор. – Учтите только, что Коллеж де Франс по-прежнему далек от радикальных политических течений. Полагаю, к вам это предостережение не относится, однако лучше все же не рисковать.

– И это говорите вы, готовый предоставить мне штатную должность и кафедру современ­ных европейских исследований лишь на ос­новании цикла моих статей, опубликованных в «Ревю де дё монд» несколько лет назад? Но в таком случае вы рискуете значительно боль­ше!

После обмена еще несколькими реплика­ми в таком духе остатки настороженности между ними исчезли. Они договорились, что профессор Декарт возьмет сутки на раздумья и завтра в это же время сообщит о своем ре­шении. Фредерик хотел согласиться сразу, но внезапно заподозрил, что такое заманчивое предложение может быть результатом хлопот и интриг Колетт Менье-Сюлли, подруги его студенческой юности, а ныне жены министра. Поэтому решил сначала все прояснить до кон­ца. У Менье-Сюлли был день визитов, Колетт порхала среди гостей и не была настроена на серьезный разговор. Но, похоже, появление Фредерика в ее гостиной стало для нее пол­нейшей неожиданностью, и у него отлегло от сердца.